Чтение онлайн

— Наоборот, — её голос тихий, шёпот.

— В каком смысле?

Она вздыхает, затем заводит руки за голову и расстёгивает ремешки маски.

Когда её истинное лицо открывается, она облизывает губы, закрывает глаза и выдыхает.

Её третий глаз, тот, что в центре лба, цвета макового молока, остаётся открытым. У него нет зрачка, поэтому невозможно понять, куда он смотрит, но у Габриэля всегда возникает отчётливое ощущение, что он заглядывает ему в душу.

— Ты пленник здесь, — говорит она, — чтобы потерянное оставалось потерянным, пока его не придёт время найти.

— И что это за потерянная вещь?

— Не вещь, — она открывает глаза и снова сосредотачивается на нём. — Бог.

ГЛАВА 17

ДОРОТИ

Кукурузное поле наконец заканчивается, и там, где оно заканчивается, начинается лес, и я тут же начинаю скучать по уютной привычности посевных полей. Кукурузу я понимаю, лес — нет. А в таком месте, как это, кажется вдвое вероятнее, что среди деревьев может обитать что-то пугающее.

Не собираюсь в этом признаваться, но я благодарна за Рука. Другой человек рядом, разговоры, возможность занять мысли — всего этого достаточно, чтобы отвлечь тревогу и моё буйное воображение.

Я не хочу думать о том, какие чудовища могут жить в тёмных лесах Оз.

Вместо этого я хочу узнать всё, что только можно узнать о красивом «пугале».

Пока мы идём, он опирается на меня, но я подозреваю, что часть веса он удерживает сам, чтобы не придавить меня. И всё же тепло его близости — желанный подарок, и я крепко держу руку у него на талии.

Я очень не хочу замечать твёрдые мышцы под его жакетом.

Но замечаю.

Пока мы идём, он задаёт мне вопросы:

— Какой у тебя дом?

Тото трусит впереди, пытаясь поймать светлячка.

— Не слишком далеко, Тото!

Руку я говорю:

— Канзас тихий и по-своему красивый, но выхода к морю у него нет. Фермерские земли, куда ни глянь. Полагаю, это хорошо, если тебе нравится заниматься фермерством.

— А тебе не нравится?

Я думаю об Эдварде и жизни, которую он мне обещал: собственная ферма, семья. Должна ли я ему и себе хотя бы попытаться это полюбить?

— Нет, — слово срывается слишком быстро. — То есть Канзас — мой дом, а дом я люблю.

— Но не фермерство.

— А ты? — спрашиваю, меняя тему. — Не хочу лезть не в своё дело, но я заметила, что у тебя на руках нет мозолей. Ногти аккуратно подстрижены. Значит, ты, должно быть, занимаешься чем-то помимо тяжёлого ручного труда.

Он вытягивает перед нами правую руку. На ней нет никаких особых примет. Ни татуировок. Ни шрамов.

— Ты наблюдательна, Канзас.

Я собираюсь снова поправить его насчёт имени, но решаю, что это прозвище мне не мешает.

— Просто руки с мозолями мне знакомы, вот и всё.

— Почему?

У меня снова вспыхивает образ Эдварда и его грубых рук на моих обнажённых бёдрах.

— Фермы, — говорим мы в унисон, а потом я смеюсь, он улыбается, и живот наполняется бабочками.

Мы продолжаем идти и разговаривать.

Я рассказываю ему об Эм и Генри, но ловлю себя на том, что обхожу стороной тему Эдварда.

Как бы я его назвала? Мы больше чем друзья, но никогда не заходили так далеко, чтобы называть друг друга парнем и девушкой.

Неужели только вчера вечером он сделал мне предложение? Кажется, будто месяц назад.

— У тебя здесь есть друзья? — спрашиваю я Рука, когда Дорога из Жёлтого Кирпича изгибается прочь от рощицы деревьев, серебрящихся в свете фонарных столбов.

— Не уверен, — отвечает он. — Но думаю, что нет.

— Почему?

— Меня привязали к шесту. Если бы у меня были друзья, они наверняка меня спасли бы.

Он произносит это без всяких эмоций, но от этой мысли у меня начинает жечь глаза.

— Может, они не знали, где ты.

— Возможно, — признаёт он. — Где ты встретила своего пушистого друга?

— Моего пса?

— Так ты его называешь? — Рук смотрит на меня сверху вниз.

— Да? Он ведь им и является.

— М-м-м, — произносит он, а затем: — Откуда он у тебя?

— Он просто однажды появился на ферме.

— В какой день?

— Не помню.

— В этом мы с тобой похожи.

— Полагаю, да.

— Он тебя защищает, — замечает Рук, когда Тото останавливается и оглядывается, проверяя, не отстала ли я.

— Мы защищаем друг друга.

— Значит, настоящие друзья.

— Да.

Тото виляет хвостом, когда мы догоняем его, и идёт рядом со мной.

Когда мы огибаем очередной поворот кирпичной дороги, деревья начинают редеть, и впереди я замечаю пятно света в остальной тёмной ночи.

— Город, — говорит Рук.

Мы стоим в тёмном промежутке между фонарными столбами, но я слышу облегчение в его голосе.

— Слава богу. Я уже начала думать, что нам придётся ночевать в лесу. Как думаешь, у них найдётся свободная кровать? Чем здесь расплачиваются?

Наши шаги ускоряются теперь, когда впереди видна цель.

— Пиаты — золотые монеты, — объясняет Рук. — Самая высокая валюта. Каты — серебро. Броны — медь. Самая мелкая. А если ничего из этого не подойдёт, полагаю, немного хлеба или фруктов сгодится.

— Значит, ты знаешь валюту, но не знаешь, как её зарабатываешь?

— Если бы тебе пришлось угадать моё занятие, что бы это было?

— Хммм. Посмотрим, — я нарочито внимательно разглядываю его, пока мы идём, и ухмылка на его лице зажигает зелёные глаза. — Может, торговец? Одежда у тебя хорошая. Ты мог бы быть портным.

— Зачем портного избивать и привязывать к шесту?

То, как он это произносит, отстранённо, будто это случилось с кем-то другим, а не с ним. Учитывая всё, он держится неплохо. Может, в отсутствии воспоминаний есть свобода? Ни вины, ни раскаяния, ни сожалений?

— Всё-таки логичнее, если ты торговец. Может, неудачная деловая сделка?

— Возможно, — пожимает плечами Рук.

Город становится ближе, и чем ближе мы подходим, тем яснее он вырисовывается, и я понимаю, что его окружает стена высотой не меньше шести метров.