Записки по утрам
Шрифт:
Помню, я тогда весьма удивился и поразился одновременно, что дирижёр слышит в оркестре отдельные ноты.
Чуть позже дирижёр вновь останавливает оркестр и уже другим, буквально умоляющим голосом произносит: «Товарищи евреи, да представьте же себе, что вы – цыгане!»
И что самое интересное – представили! И заиграли так, как ещё не играли до. Иными словами, заиграли с душой, с темпераментом, со страстью.
В перерыве дирижёр зашёл в помещение, где находились мы, и спросил:
– И как?..
Тут неожиданно открывает рот сценарист Болгарин. Это было резкое, нелицеприятное мнение о прослушанной музыке возмущённого и крайне озабоченного человека. При этом с его оттопыренной нижней губы то и дело слетали брызги. Если одной фразой, то мнение сценариста выглядело так: мол, это никакая не цыганская музыка, а хрен знает что.
Лично меня при этом поразила не столько бестактность сценариста (Юрий Левитин стоял рядом), сколько абсолютно спокойное выражение лица композитора. Точно он и не слышал обидных для себя слов. Точно он думал о чём-то совсем постороннем. Примерно так же выглядел и дирижёр. А вот Ярополк Лапшин попытался что-то сказать в защиту композитора, но его слова прозвучали как-то не очень внятно и убедительно.
Запись оригинальной цыганской музыки между тем продолжилась. И тут в павильоне появляется Соня Тимофеева, настоящая цыганка, певица, танцовщица, актриса театра «Ромэн». В те времена Соня была едва ли не лучшей исполнительницей цыганских песен и романсов в пределах Союза. Одно её исполнение романса «Не вечерняя» в фильме «Живой труп» чего стоило. В «Приваловских миллионах» Соня снималась в эпизоде. Понятно, что режиссёр пригласил на запись цыганку и певицу отнюдь не случайно.
Соня, прослушав записываемую музыку в павильоне, буквально ворвалась в наше помещение, тут же бросилась на шею композитора со словами: «Боже, какая прекрасная цыганская музыка! Юрочка, поздравляю!..» – и начала печатать порозовевшие щёки смущённого Юрия Левитина искренними и сочными поцелуями.
Я глянул на сценариста Болгарина. На него было жалко смотреть.
И поделом, подумалось мне (и, похоже, не только мне) с облегчением.
Дело было на Байкале. Без малого сорок лет назад. Село Гремячинск. Замечательное место, прямо на берегу Байкала. Жили там обычные для тех мест люди – рыбаки, охотники, лесники. Было, как и полагается, и начальство.
Один из начальников – мой тесть Александр Терентьевич Алфёров, главный по рыбоохране тех мест. Точнее, самый главный, самый авторитетный и самый уважаемый человек на многие квадратные километры в округе, причём безо всяких там оговорок.
Действительно, Александра Терентьевича было за что уважать. Герой Великой Отечественной войны в самом что ни на есть прямом смысле. Ушёл на фронт девятнадцатилетним мальчишкой, а пришёл – вся грудь в орденах и медалях. Два ордена Славы. Полным кавалером этого самого главного солдатского ордена стать не успел – слишком тяжкие были ранения, заставили вернуться с войны до срока.
О боевых подвигах и заслугах тестя – разговор отдельный. И о том, каким он был начальником рыбоохраны, – тоже отдельный. Скажу только, что сам неоднократно наблюдал, с каким почтением к нему относились не только законопослушные граждане, но и самые злостные и неисправимые браконьеры.
Отличительной чертой Александра Терентьевича было умение рассказывать разные смешные истории. А рассказывать было кому. В его доме гости появлялись с регулярностью восхода и захода солнца. Одну байку Александр Терентьевич рассказывал не очень часто, но я точно знаю, что она была едва ли не самой любимой.
Жила-была в Гремячинске бабушка Наталья. Одна-одинёшенька жила. Никогда замужем не бывала, детей и внуков у неё тоже не было. В молодости кем только не работала, а потом долгое время трудилась в конторе уборщицей. С этой работы и ушла на пенсию.
Как-то бабушка Наталья пригласила к себе в дом плотника – чтобы сменить трухлявый подоконник да вставить новую оконную раму. Плотник горячо взялся за дело, а бабушка Наталья внимательно присматривала за его работой. Вскоре новая рама и подоконник встали на место. Бабушка Наталья отходит от окна на пару метров, щурит один глаз, наклоняет вбок голову и говорит плотнику:
– Чё-то, паря, косовато получается…
На что плотник резонно отвечает:
– По уровню [2] сделано, бабушка, по уровню.
2
Уровень – это такой строительный инструмент, если кто не знает.
Тут у бабушки Натальи и вырывается:
– А мне, паря, хоть по хую, лишь бы ровно было!..
Поскольку отец моей первой жены Александр Терентьевич Алфёров был начальником рыбоохраны Прибайкальского района, то мне повезло провести на Байкале с дюжину сезонов. При этом я рыбачил и охотился вместе с тестем и его подчинёнными. Подчинённые – это личный водитель тестя, заместитель, с полдюжины инспекторов. Дружная, скажу вам, была компания. И очень профессиональная. За все проведённые на Байкале сезоны не помню, чтобы какие-то сумасшедшие пытались всерьёз нарушать правила, заведённые рыбинспекцией. Но это совсем не значило, что местные жители, испокон века жившие рыбалкой и охотой, сидели голодными.
Нередко бывали случаи, когда начальство из Улан-Удэ просило тестя, чтобы он организовал рыбалку для какого-нибудь важного «товарища» (господ, замечу, тогда ещё не было). Вся организация такой рыбалки сводилось к тому, что «товарища» просто-напросто брали с собой.
В тот раз «товарищем» оказался генерал – тучный такой, неповоротливый, с умными, но не очень добрыми серыми глазами. Генерала сопровождал, как и положено, ординарец.
Расселись по катерам, завели моторы и минут через сорок были на месте. Тут надо заметить, что порядки на рыбалке у людей профессиональных обычно строгие, а у моего тестя, будьте уверены, были строгие вдвойне. Не успели выдернуть катера на полкорпуса на берег, как все тут же занялись конкретными делами, и главные из них – это «набрать» сети в катера. Потом выйти в море и сделать «ставёшки». Затем надо было приготовиться к ужину и ночлегу.
Поскольку выяснилось, что ординарец генерала был человеком, в рыбалке не вполне искушённым, то мне и ординарцу были брошены два «конца» сетей. Их мы должны были набрать отдельно, почему – объясню чуть ниже.
Итак, все были заняты делами. Кроме генерала. Он посиживал на сухом, отполированном волнами топляке да с блаженной улыбочкой щурился, подставляя своё краснощёкое лицо нежным лучам огромного закатного солнца.
Тут я – впрочем, и другие наверняка тоже – подумал, что если генерал останется на топляке ещё минуту-другую, то ничем хорошим для него это не закончится. Мысль не успела улетучиться, как тесть взял из катера топор, неспешно подошел к генералу и спокойным голосом заметил:
– На рыбалке, на охоте и в бане – генералов нет. Вот тебе, паря, топор, и скоренько в лес за дровами.
Генерал приподнялся с топляка, посмотрел тестю в глаза, выдернул из его рук топор и, ни слова не говоря, отправился за дровами.
Потом было совещание, куда бросить сети? Неожиданно тесть обратился к генералу, который продолжал суетиться у костра: «Ну что, генерал, куда будем сети выкатывать – “в море” или “в берег”?» Генерал понял, что его спрашивают вполне серьёзно, и недовольно, но уверенно буркнул в ответ: «В берег».