Чтение онлайн

Корпус мой состоит из:

Казанского драгунского полка 250

Изюмского гусарского 324

Лейб-казачьего 200

6 казачьих полков, около 1 200

Всего же около 2 000 строевых и два конных орудия.{*71}

Всемилостивейший Государь! Теперь настало критическое время. Я отнюдь не думаю, чтобы неприятель много выиграл взятием Москвы, и я уверен, что последние распоряжения наших начальников, которые ведут армию к Туле и Калуге, весьма важны, беспокоить и препятствовать будут чрезвычайно неприятелю. Я с достоверностию повторяю Вашему Величеству, что неприятельская армия весьма далека от того, чтобы быть ей в хорошем положении.

Наполеон обещал им мир в Москве. Если они еще будут обмануты, то сие произведет весьма дурное над ними влияние.

Сейчас аванпосты мои уведомляют меня, что неприятель перед ними показался .

Винценгероде полностью поддерживает действия Кутузова перед лицом Императора, он убежден, что Наполеон, войдя в Москву, отдал свою армию во власть обстоятельств и стратегического дара Кутузова. Это делает честь его проницательности.

Вскоре в Петербург прибыл еще один иностранец, отдавший свою шпагу России, француз, полковник Александр Мишо де Боретур, также пользовавшийся доверием и Александра I, и Кутузова. Он доставил Императору рапорт главнокомандующего от 4-го сентября и в личной беседе с Александром I сообщил ему, по поручению Кутузова, о положении армии{*72}. Письмо Винценгероде, рапорт Кутузова и подтверждающая их дополнительная информация Мишо дали Александру I возможность тогда же, 8-го сентября, обратиться к нации: "Во всенародное известие по Высочайшему повелению{*73}.

С крайнею и сокрушающею сердце каждого сына Отечества печалию сим возвещается, что неприятель Сентября 3 числа вступил в Москву. Но да не унывает от сего великий народ Российский. Напротив да клянется всяк и каждый воскипеть новым духом мужества, твердости и несомненной надежды, что всякое наносимое нам врагами зло и вред обратятся напоследок на главу их. Главнокомандующий по совету с присутствующими генералами нашел за полезное и нужное уступить на время необходимости, дабы с надежнейшими и лучшими потом способами превратить кратковременное торжество неприятеля в неизбежную ему погибель. Сколь ни болезненно всякому Русскому слышать, что первопрестольный град Москва вмещает в себя врагов Отечества своего, но она вмещает их в себя пустая, обнаженная от всех сокровищ и жителей. Гордый завоеватель надеялся, вошед в нее, сделаться повелителем всего Российского царства и предписать ему такой мир, какой заблагорассудит; но он обманется в надежде своей и не найдет в столице сей не только способов господствовать, ниже способов существовать <...>.

Собранные и отчасу больше скопляющиеся силы наши окрест Москвы не престанут преграждать ему все пути, и посылаемые от него для продовольствия отряды ежедневно истреблять, доколе не увидит он, что надежда его на поражение умов взятием Москвы была тщетная, и что по неволе должен он будет отворять себе путь из нее силою оружия.

Положение его есть следующее: он вошел в землю нашу с тремя стами тысяч человек, из которых главная часть состоит из разных наций людей, служащих и повинующихся ему не от усердия, не для защиты своих отечеств, но от, постыдного страха и робости. Половина сей разнородной армии его истреблена частию храбрыми нашими войсками, частию побегами, болезнями и голодной смертию. С остальными он пришел в Москву. Без сомнения смелое, или лучше сказать дерзкое стремление его в самую грудь России и даже в самую древнейшую Столицу удовлетворяет его честолюбию, и подает ему повод тщеславиться и величаться; но конец венчает дело. Не в ту сторону зашел он, где один смелый шаг поражает всех ужасом и преклоняет к стопам его и войски и народ. Россия не привыкла покорствовать, не потерпит порабощения, не предаст законов своих, веры, свободы, имущества. Она с последнею в груди каплей крови станет защищать их. Всеобщее повсюду видимое усердие и ревность в охотном и добровольном против врага ополчении свидетельствует ясно, сколь крепко и непоколебимо Отечество наше, ограждаемое бодрым духом верных ее сынов. И так да не унывает никто, и в такое ли время унывать можно, когда все состояния Государственные дышут мужеством и твердостию? Когда неприятель с остатком отчасу более исчезающих войск своих, удаленный от земли своей, находится посреди многочисленного народа, окружен армиями нашими, из которых одна стоит против него, а другие три стараются пресекать ему возвратный путь и не допускать к нему никаких новых сил? Когда Гишпания не только свергла с себя иго его, но и угрожает ему впадением в его земли? Когда большая часть изнуренной и расхищенной от него Европы, служа по неволе ему, смотрит и ожидает с нетерпением минуты, в которую бы могла вырваться из под власти его тяжкой и нестерпимой? Когда собственная земля его не видит конца проливаемой ею для славолюбия своей и чужой крови?
– При столь бедственном состоянии всего рода человеческого не прославится ли тот народ, который перенеся все неизбежные с войною разорения, наконец терпеливостию и мужеством своим достигнет до того, что не токмо приобретет сам себе прочное и ненарушимое спокойствие, но и другим Державам доставит оное, и даже тем самым, которые против воли своей с ним воюют?
– Приятно и свойственно доброму народу за зло воздавать добром.

Боже Всемогущий! обрати милосердыя очи Твои на молящуюся Тебе с коленопреклонением Российскую Церковь. Даруй поборающему по правде верному народу Твоему бодрость духа и терпение. Сими да восторжествует он над врагом своим, да преодолеет его, и спасая себя, спасет свободу и независимость Царей и Царств".

Содержание этого обращения (его можно условно назвать "манифестом о сдаче Москвы", поскольку по сути своей он и был таковым) настолько говорит само за себя, что не нуждается в подробном комментарии. Оно снимает всевозможные измышления о непреодолимых противоречиях во взаимоотношениях Александра I и Кутузова в 1812 году и о негативной роли Императора, "неспособного" будто бы "понять" гениального, а, следовательно, "антимонархически" настроенного полководца. В действительности дистанция между ними была значительно меньше, и в этом сближении роль Винценгероде представляется столь же важной, сколь и служба его отряда для русской армии и России.

Необходимо заметить, что в историографии последнего времени создается совершенно неверный образ Винценгероде. Это характерный пример того, с какой безответственностью историческим личностям даются характеристики, "...барон Фердинанд Федорович фон Винценгероде ... был чрезвычайно колоритной личностью, своего рода кондотьером XIX века. Он питал лютую фамильную ненависть к Французской революции и ее "исчадию" - Наполеону". Такую характеристику дает известный историк Н. А. Троицкий.

Заметим, что категорически "не приняли" и "люто ненавидели" Французскую революцию и почитали Наполеона за "врага рода человеческого" не только Винценгероде, но длинный ряд выдающихся генералов и офицеров русской армии, выходцев из европейских государств и из самой Франции: Ланжерон и братья Сен-При, Ламберт и Мишо, Теттенборн и Прендель, Д'Олон и Клаузевиц, Пон-сет и Орурк, Паулуччи и Вольцоген - это только самые известные имена непримиримых "контрреволюционеров", честно служивших России. Они служили не из корысти, не были наемниками, и нет оснований называть их "кондотьерами". Винценгероде был, наверное, одной из самых ярких личностей среди "немцев" русской армии. Личные достоинства, значительное дарование военачальника и боевые заслуги вызывали уважение к нему и у Императора, и у Кутузова, и у Барклая. С полным основанием можно назвать его "рыцарем без страха и упрека"... И преданным без лести.

"...Москва, спаленная пожаром"

Под Москвой отряд Винценгероде остановился у Черепкове (Бенкендорф, а следом и Федор Глинка называют его Черенково). Эта деревня некогда была селом, откуда его владельцем был перенесен в соседнее селение приход. Знаменитое и ныне своим храмом, выдающимся памятником архитектуры XVII века, Троице-Лыково является преемником Черепкове. По старинному местному преданию, по воспоминаниям давно уже ушедших старожилов деревушки, здесь были похоронены вывезенные казаками и скончавшиеся от ран участники Звенигородского боя. Позднее выстроенная около 1879 года Всехсвятская часовня (возможно, это было уже не первое подобное сооружение) воспринималась обитателями Черепкова и окрестностей как воинский храм-памятник войны 1812 года. Часовня долгие годы стояла в запустении, пока не была снесена вместе с остатками деревни в 1984 году. Теперь их место занимает территория известного кардиологического центра, называемого в народе "чазовским". Сохранилось лишь несколько старых фотографий, на которых запечатлены руины часовни-памятника.

Под Москвой отряду Винценгероде была определена новая задача прикрытие северного фланга уходящей через Москву в сторону Рязани армии. Затем, как видно из письма Кутузова Винценгероде от 3-го сентября, прикрытие северных направлений и фактическая блокада оккупированной Москвы от Дмитрова до Волоколамска и даже до Можайска становятся основной задачей. Отряд охраняет пути к северной столице России. Среди свидетельств Бенкендорфа об этом времени обращает на себя внимание следующее. Великолепное в своем лаконизме описание зрелища московского пожара содержит важную деталь: оценку офицерами отряда последствий бедствия для Великой армии. Национальное бедствие, трагедия России не будет торжеством врага, поскольку пожар уничтожает те ресурсы города, что врагу столь необходимы. Наполеон и его армия на них рассчитывали, они, эти ресурсы, были для них самым главным в столице. Их утрата в пожаре невосполнима. Строгий военный взгляд на положение врага помогает воинам отряда пережить всеобщую, воспринимаемую каждым как личную, беду. Можно без тени сомнения перенести это на всю русскую армию, получившую после московского пожара уверенность в том, что этот пожар есть бедствие и для армии неприятелей, уверенность, которая стимулировала процесс восстановления того боевого духа, той воли к исполнению своего воинского долга, что были поколеблены при оставлении Москвы. И доверие к командованию, вера в мудрое смирение Кутузова были восстановлены московским пожаром среди тысяч солдат, не отвечавших на воинское приветствие убеленному сединой полководцу при исходе из Москвы. "Что Москва в руках французов - это, братцы, не беда: наш фельдмаршал князь Кутузов их на смерть завел туда". Источник этой хрестоматийной песни в солдатских впечатлениях от московского пожара.

В рассказе об этих трагических днях воспоминания Бенкендорфа требуют только одного уточнения. Переправа отряда через Москву-реку, которую Бенкендорф блестяще осуществил в отстутствие Винценгероде, происходила не у Хорошева, а ближе к Черепкову у села Троице-Лыково.

Переправа была произведена даже "качественнее" перехода через Разводню при Звенигороде. В виду всего корпуса Богарне произвести столь удачную атаку на его конный авангард мог только очень смелый и уверенный в своем отряде командир, Которого прекрасно понимают все подчиненные от старших офицеров до самого "низшего чина".

Время пребывания французов в Москве стало самым "партизанским" в истории отряда, и Бенкендорф весьма живописно рассказывает об этом времени, описывая свой лагерь около Волоколамска. Но важнейшим его свидетельством, может быть, самым главным из всех воспоминаний, является его описание Москвы в первые часы по уходе из нее Великой армии. Описание Кремля и Успенского собора, в который они с Сергеем Волконским вошли первыми, имеют силу первого свидетельства. Все сведения, сообщаемые Бенкендорфом о состоянии собора, находят подтверждения в иных, позднейших свидетельствах. Но ни у кого более нет столь сильного описания того страшного зрелища, что представилось взорам двух императорских флигель-адъютантов. Никто, кроме Бенкендорфа, не передает с такой силой в столь немногих словах боль и печаль, порождаемые этой картиной безумного кощунственного разрушения.

Бенкендорф немного пишет в мемуарах о своей деятельности в освобожденной Москве. Именно освобожденной, ибо отряд входил в Москву с боем - между Петровским замком и Тверской заставой произошла кавалерийская схватка, в которой верх одержали казаки Иловайского. "На плечах" противника они вошли в Москву, за ними следовала "бригада Бенкендорфа" - лейб-казаки и изюмские гусары, за ними тверское конное ополчение и остальной отряд. Отступление французов превратилось в бегство, казаки преследовали бегущего через центральную часть города противника, захватывали пленных, громили застрявшие в московских улочках "хвосты" уходящих обозов. Бенкендорф, которому старший в чине Иловайский 4-й передоверил командование (полковник, но Его Величества флигель-адъютант, и к "верхам" близок), вынужденно вступил в должность временного коменданта Москвы. Его энергия столь велика, деятельность столь кипуча, сколь велико и то множество проблем, которые должно было решать незамедлительно. Бенкендорф был на высоте того положения, которое он занял в силу экстраординарных обстоятельств.