Чтение онлайн

Французская стража, исходатайствованная дворянами для защиты от своих крестьян, еще более усилила бешенство народа, а жандармы или оставались равнодушными свидетелями беспорядков, или не имели средств, чтобы им помешать".

Вот что пишет об этом бунте бригадный генерал голландец Дедем де Гельдер из 2-й пехотной дивизии корпуса маршала Даву: "В окрестностях Витебска население проявило революционные чувства. Помещики со всех сторон стали обращаться к витебскому губернатору генералу Шарпантье с просьбой прислать охрану для их защиты от крестьян, которые грабили помещичьи дома и дурно обходились с самими помещиками (я сам видел, как многие семейства переехали в Витебск, заботясь о своей безопасности)"{*77}.

Маркиз Пасторе, наполеоновский "интендант" Витебской губернии: "...в стране царил самый крайний беспорядок, распространяемый восстанием крестьян, убежденных тайными агентами революции, что свобода, о которой шла речь, состоит именно в безудержном произволе. ... Дворяне Витебской губернии по собственному побуждению обратились к императору, надеясь, что ему удастся подавить эти беспорядки, наконец раздражавшие их, так как они посягали уже на их права. Император принял их просьбу и приказал мне обнародовать вместе с комиссией и от ее имени прокламацию, которую он лично поправил и в которой несколько строк продиктовано им самим. Губернатору было поручено послать по деревням летучие отряды, которые должны были выполнить двоякое назначение: подавить крестьянское восстание и перехватить мародеров. Благодаря ужасу, повсюду внушаемому этими войсками (можно представить, что это были за бандиты!
– П.Г.), и благодаря суровости некоторых дворян (вот это живодеры!
– П.Г.) может быть, получивших на то приказ, скоро было подавлено это мимолетное восстание, которым наши враги не сумели воспользоваться, после того как возбудили его"{*78}.

Оставим на совести наполеоновского чиновника обвинение русских в "возбуждении" бунта, а на совести пехотного генерала наименование бунта "проявлением революционных настроений". Важно, что Бенкендорф ничего не преувеличил, описывая бунт. Рассказ о нем одновременно является и анализом причин, вызвавших бунт. И здесь оказывается, что для Бенкендорфа характерно суждение не с "классовой" или, по старинке, с сословной позиции, не с полицейской точки зрения - бороться с печальными следствиями, не касаясь причин. Позиция автора - нравственная, критерий - этический, древний, как мир. А виновник в "классовом конфликте" для Бенкендорфа тот, чьим "искусством" он создан - "поддонки польского дворянства".

Может быть, в данном случае заметна - "полонофобия"? Бенкендорф служил вместе с поляками: офицерский корпус русской армии был по национальному составу весьма пестр, но его "полонофобия" или "германофобия" и другие "фобии" проявлялись только тогда, когда проявлялись в полной мере насилие, унижение, жестокость; когда попирались нормы морали, когда забывались обязанности по отношению к людям, обществу.

Другая ситуация, в центре России, под Москвой, но Бенкендорф тот же: "На основании ложных донесений и низкой клеветы я получил приказание обезоруживать крестьян и расстреливать тех, кто будет уличен в возмущении. Удивленный приказанием, столь не отвечавшим великодушному и преданному поведению крестьян, я отвечал, что не могу обезоружить руки, которые сам вооружил и которые служили к уничтожению врагов отечества, и называть мятежниками тех, которые жертвовали своею жизнью для защиты своих церквей, независимости, жен и жилищ, но имя изменника принадлежит тем, кто в такую священную для России минуту осмеливается клеветать на самых усердных и верных защитников. Этот ответ произвел сильное впечатление, уничтожил опасения, которые старались внушить Императору, и, может быть, навлек на меня вражду некоторых Петербургских интриганов".

Действительно ли так было? Не преувеличивает ли мемуарист собственное благородство? Зачем ему из-за каких-то мужиков с ружьями вступать в конфронтацию с "сильными мира сего", с теми, чья вражда опасна, с "петербургскими интриганами"?

Е. В. Тарле был единственным из историков "советского периода", кто рассказал об этом эпизоде с "интриганами" и процитировал текст донесения Бенкендорфа. 24 сентября 1812 года в Петербурге Комитетом министров на основании клеветнического доноса было вынесено решение, и "взбунтовавшиеся крестьяне Волоколамского уезда и один священник, соучаствовавший с ними" (так сказано в документе Комитета министров) были обречены на репрессию. Роль главного карателя, который бы "в страх другим велел их повесить" была поручена Винценгероде. Волоколамский уезд был "зоной ответственности" части его отряда("партии") под командой Бенкендорфа. Бенкендорф написал своему командиру донесение (на французском языке), которое Винценгероде, как ответ на "почетное" определение его на роль карателя, отправил в Петербург вместе с рапортом Императору. Такимператорские генерал-адъютант и флигель-адъютант спасли крестьян и возглавлявшего их священника. Тарле приводит (в своем переводе) развернутую цитату из донесения Бенкендорфа: "Позвольте говорить с вами без обиняков. Крестьяне, коих губернатор и другие власти называют возмутившимися, вовсе не возмутились. Некоторые из них отказываются повиноваться своим наглым приказчикам, которые при появлении неприятеля, так же как и их господа, покидают этих самых крестьян, вместо того, чтобы воспользоваться их добрыми намерениями и вести их против неприятеля... Имеют подлость (on a 1'infamie) утверждать, будто некоторые из крестьян называют себя французами. Они избивают, где только могут, неприятельские отряды, отправляют в окружные города своих пленников, вооружаются отнятыми у них ружьями и защищают свои очаги... Нет, генерал, не крестьян нужно наказывать, а вот нужно сменить служащих людей, которым следовало бы внушить хороший дух, царящий в народе Я отвечаю за это своей головой. ... Я пользуюсь крестьянами для получения известий о неприятеле".{*79}

Тарле был весьма смел - цитировал такой документ в 1938 году. Не менее смел был Бенкендорф, поручаясь за крестьян и объявляя их своими соратниками перед лицом Комитета министров. И Винценгероде, имевший в Петербурге и в армии недругов, смел и рыцарствен. И Император, который, ознакомившись с донесением, прекратил "дело", тоже - не "на классовой позиции".

Освобождение от вестфальских мародеров села Самойлове - самый колоритный эпизод "Записок". Здесь крестьяне предстают живо, во всем противоречивом разнообразии народного характера. А сказанное об их хозяйке, "некоей княгине Голициной" совершенно неожиданно для читателя, приученного считать всю русскую общественную элиту того времени неким единством крепостников-эксплуататоров.

Мемуары Бенкендорфа - против любых мифов о России 1812 года. Они свидетельствуют, что все было сурово и сложно, и единство нации в 1812 году и Отечественная война имели иную основу в обществе и народе, нежели о них писали Лев Толстой, а после многочисленные историки-обществоведы разных направлений. Все межнациональные, сословные и иные противоречия, все проявления обывательского малодушия меркли перед единством тех, кто не мыслил себя иначе, как в противостоянии нашествию, его кровавому насилию и лжи. Невозможно было пришельцам использовать противоречия и пороки русской жизни потому, что объединяющая идея в России была сильнее всех ее внутренних разделений, неизмеримо сильнее и той идеи, что влекла в Россию завоевателя и его полчища. Противоречия и разделения в русском обществе были велики, но "линия раздела" в 1812 году шла "по вертикали", через все сословия, классы, национальности. И те, кто собрались под русские знамена из других государств, воевали, в большинстве своем, не для карьеры, не за плату, не за оставленные их предками в далекой родине имения, а потому, что были солидарны с русскими "идеалистами", свою идею отстаивавшими. В 1812 году победило единство тех, кто шел против врага, разоряющего Отечество, за родные святыни и попранное национальное достоинство, и не только русское и российское.

П.Н. Грюнберг

"За Амстердам и Бреду"

(Освобождение Голландии по "Запискам Бенкендорфа")

Что связывает историю России и Голландии, что связывает эти два отдаленных друг от друга государства? Что такое Голландия для России и Россия для Голландии? Сразу вспоминаются "саардамский плотник", паруса первых русских кораблей, длинная "голландская" трубка в руках Петра I. Можно вспомнить о нидерландском происхождении такой неотъемлемой принадлежности старого русского быта, как самовар, слов "зонт" и "тент". В России Голландия знаменита тюльпанами и сыром, весьма любима голландская живопись, в Эрмитаже - лучшая в мире коллекция картин Рембрандта.

А что такое Россия для Голландии? Что такое Россия для истории Нидерландов? И все ли мы знаем о пересечениях истории России с историей других стран и государств?

В связи с Голландией есть невеселое историческое воспоминание. В год прославивших Россию Итальянского и Швейцарского походов Суворова, в тот же 1799 год, русский экспедиционный корпус генерала Германа{*80} неудачно воевал в Нидерландах с войсками Французской Директории. Взаимодействия с союзниками-англичанами практически не было, настоящего операционного плана, по сути, тоже. Все, что союзники предполагали, знала французская разведка. Жестокое поражение было неизбежно. Всю ответственность за провал экспедиции возлагают на Павла I. Это давняя русская традиция - легко и быстро находить виноватого и вершить над ним скорый суд. Экспансивный же идеалист Павел I весьма подходит (как при жизни, так и по сей день) на роль "козла отпущения" за все и всех грехи и огрехи, что пришлись на его царствование.

Но в конце 1813 года в той же Голландии русские взяли у французов полный "реванш" за фиаско четырнадцатилетней давности, даже и не вспомнив о нем. История экспедиции 1813 года совершенно забыта, так же как и ее политические последствия, весьма немаловажные для дальнейшей судьбы Нидерландов, государства небольшого, но в силу своего положения "на карте Европы" важного для всего континента.

К ноябрю 1813 года после сокрушительного поражения Наполеона в трехдневной "битве народов" при Лейпциге сложилась непростая для обеих сторон ситуация, Наполеон был перед выбором: идти на мирные переговоры с союзниками, которые потребуют, чтобы Франция "вернулась" в свои границы 1792 г. (т. е. до начала республиканской, а затем его, Наполеона, имперской экспансии), или продолжать гибельную для него войну.

В стане союзников были "разброд и шатания". К ноябрю 1813 г. Главная Императорская Квартира Александра I и ставки прусского короля и австрийского императора находились во Шранкфурте-на-Майне, там же сконцентрировались русская гвардия и несколько корпусов союзных армий. Здесь же союзникам пришлось разрешать многочисленные внутренние противоречия и определять свои дальнейшие планы. Австрии очень не хотелось продолжать войну с Францией. При успехе переговоров с нею она могла бы не только вернуть все утраченное за двадцать лет с начала всеевропейской бойни, но и получить в компенсацию что-либо еще (к тому же Наполеон - зять австрийского императора). Два крупных германских государства, Бавария и Саксония, недавние сателлиты Франции, должны были сориентироваться и, используя противоречия главных участников коалиции, скорее выработать необходимую "линию поведения". В ситуации политического хаоса в Германии сразу же после Лейпцига мелкие государства развалившегося наполеоновского Рейнского Союза пытались определиться, к кому из союзников пристать и, в основном, ориентировались на своих ближайших соседей - на Австрию, частью на Пруссию. Пруссия жаждала окончательного возмездия Франции за унижения 1806-1812 гг., но ее не очень устраивало быть только ведомою своей спасительницей Россией. Англия, самая активная из союзников России, старалась добить силами континентальных государств смертельно раненного врага, но при этом строго блюла свои интересы на континенте и не желала, чтобы Россия сохраняла политическую инициативу, поэтому поддерживала ее оппонентов. Швеция во главе с бывшим маршалом Франции Бернадоттом в новом качестве ее, Швеции, наследного принца, интересовалась севером Германии, Данией, Норвегией и желала собственного усиления, возвращения в круг влиятельных европейских государств. Во Францию, где его почитали изменником, Бернадотту торопиться было незачем. Русский Император понимал, что пока Наполеон во главе Франции, мира в Европе не будет и, пока не достигнута окончательная победа, интересы России, ее безопасность не могут быть обеспечены. Александр I и его ближайшее окружение понимали, что, по сути, у России, кроме Пруссии, союзников нет. Но на поход во Францию только в союзе с Пруссией решаться нельзя, ибо при неудачном ходе событий можно легко оказаться "между двух огней". Поэтому перед Александром I стояла нелегкая задача "упорядочивания отношений" между участниками коалиции, не осложняя взаимоотношений, не прекращая военной подготовки перехода через Рейн.