Чтение онлайн

Для дочек – журнал мод, а для средненькой, которую в семье все называли ласково Пышечкой, – выписанная через каталог брошюрка о целебном голодании, обещающая небывалое похудение в кратчайшие сроки.

Дылда не едет, а он, Пип, не желает отправиться к станции, до которой всего-то пара-тройка миль, и разузнать, чего там стряслось со смотрителем-почтальоном?

Женщины насели на него, и старик заколебался, почесал нос, что-то еще побурчал-поворчал, поломался немножко, а затем и смирился.

Пошел Миляга в сарай, Пышечке же вроде почудилось, что очень-очень тихо усмехнулся батя, а когда уже Мерина выводил, глаза его лукаво и довольно блестели.

Поехал старик.

До станции, правда, не пара-тройка миль, все пятнадцать будут.

Ехал он не спеша, отдыхал от семьи, к захваченной бутылке с наливкой прикладывался, самокруткой затягивался, по сторонам лениво смотрел: там лесок, сям ферма, вот рощица, тут озерцо, здесь мельница, вон стадо молодых кобыл пасется… И старый мерин, который Старый Мерин, под стать хозяину – тихий, неспешный, на кобыл вовсе не глядит, не реагирует. И не потому, что старый, а потому, что, известное дело, мерин.

Колеса поскрипывали, солнце светило ярко, но не припекало, от Мерина навозом попахивало, от телеги – сеном, Миляга полулежал, опершись локтем о дощечку. Хорошо ему было.

Долго ехали, вот уже и крыша показалась железная, ржавая, потом – весь домик. Миляга поближе Мерина подвел, бросил поводья, позволяя животине свободно пастись.

Приехали, значит.

Пип Смарч еще раз обошел дом и в задумчивости остановился возле заколоченной фанерой двери. Приложив ладонь козырьком к глазам, он поглядел на золотые в лучах солнца полоски рельсов, тянувшиеся от горизонта к горизонту.

Второй пропал, подумал он, вспоминая о предыдущем смотрителе, нервном, вечно чем-то озабоченном старикане, невнятно твердившем о небесных агентах и вселенском заговоре. После его безвременного исчезновения из города от дорожного и полицейского управлений приезжала комиссия. Сурьезные дядьки в цивильном, но с пистолями облазили всю округу, чего-то вынюхивали, расспрашивали фермеров, но решительно ничего не обнаружили и отбыли восвояси.

Новый смотритель оказался хорошим пареньком, приятным и вежливым, хотя и чудаковатым.

Но вот и он пропал.

Пип еще раз обошел полустанок, обращая при этом внимание на давно погасшие фонари с застывшими остатками масла, на проросший между грядок бурьян, на холщовый запечатанный мешок, сброшенный, как обычно, с почтового поезда и до сих пор валявшийся в траве.

Неделя, решил он.

Неделя, как на станции пусто.

Солнце припекало, в пожухлых зарослях лопухов кто-то бестолково и одурело свиристел, в небе застыло одинокое, похожее на парик уездного судьи облако. Звенящая сонная тишина окутывала маленький полустанок с окрестностями еще одним облаком, золотым и горячим. Понимая, что обычный однодневный выходной, взятый, чтобы передохнуть от семейных дел, оборачивается чем-то не совсем обычным, Миляга с трудом подавил в себе навязчивое желание развернуться, поймать пасущегося в отдалении Старого Мерина и отбыть восвояси. Вздохнув, он локтем выдавил фанеру, заменявшую стекло в двери.

Вошел.

В домике было пусто, тихо и жарко. Недельная пыль покрывала все доступные поверхности.

Миляга не спеша обследовал помещения, внимательно приглядываясь и замечая все детали, – а замечал он действительно многое, ведь не зря Пип Смарч имел у окрестных фермеров немалый авторитет, недаром его приглашали на все сходки-заседания районной управы.

Везде он ощущал специфическую атмосферу, суть которой можно было бы выразить одним словом: ожидание.

Ожиданием, как сквозняком, тянуло в коридоре, ожидание поселилось на кухне, оно скапливалось возле постели и у открытого платяного шкафа в спальне…

Оно пронизывало весь домик.

В конце коридора имелась неприметная дверь.

Пип открыл ее, вошел и замер.

На табурете посреди полутемной кладовой что-то лежало. Ожидание концентрировалось над ним почти зримым, во всяком случае явственно ощутимым коническим вихрем.

Миляга наклонился и поднял с пола шерстяной, влажный, судя по вырезу – женский свитер, ощупал его и сунул за пазуху. Потом взял с табурета очки с толстыми, покрытыми каплями воды линзами в дешевой оправе. Осмотрел их и положил в карман.

Потом перевел внимательный взгляд прищуренных глаз на то, что лежало на табурете.

Это была шляпа-цилиндр, но целым от нее осталось лишь круглое фетровое дно. Тулья и поля пребывали в полуразорванном виде, наклонившись под углом в сорок пять градусов к поверхности табурета. Вроде что-то распирало их изнутри…

Гул. Неслышный, но мощный и многоголосый, будто слагающийся из всех звуков мира: из рычания зверей, шелеста листьев, скрипа весел в уключинах и несмазанных дверных петель, звона стекла, стука копыт о камни, лязга железа о железо, щелканья тетивы и свиста летящей стрелы, небесного грома и плеска капель, падающих в воду…

Миляга вздрогнул, повернулся, чтобы уйти… и замер, почувствовав взгляды – тысячи далеких взглядов, уставившихся на него из разорванного цилиндра.

Что-то скапливалось, густело в воздухе позади него.

Тишина набухла грозовой тучей, перенасытив реальность статическим электричеством. Старик задрожал, но обернуться не решился. Ожидание сгущалось, взгляды покалывали затылок Пипа тысячами серебряных иголочек.

Медленно, очень-очень медленно Пип Смарч по прозвищу Миляга обернулся и прикусил губу. В полутьме фетровые лепестки колыхнулись и раздвинулись.

Цилиндр распрямился.

И реальность взорвалась.

С воплем он проскочил через исковерканную дверь и, обнаружив, что земля перестала быть плоской, полез на четвереньках вверх по дрожащему, оползающему склону.

На вершине гребня Пип, оглянувшись, увидел, как покореженный, с перекосившейся антенной домик исчезает в оке воронки. Его захлестывали бурлящие оранжевые волны.

Заорав, он побежал дальше и лишь раз оглянулся на бегу, чтобы увидеть картину, которая уже никогда не изгладится из его памяти: как рельсы, мотая оторванными концами, извиваясь, с визгом стремительно втягиваются в воронку, словно великанские спагетти в ненасытную пасть.

Легкие горели, сердце колотилось в груди, но Миляга добежал до телеги, влез на нее и тут впервые в своей жизни ненадолго потерял сознание.

А потому не видел, как обрывки рельсов, проламывая шпалы, взрыхляя землю и выворачивая кусты, втянулись в воронку, где уже скрылся домик, огород с пугалом, насыпь полустанка и два масляных фонаря; как поверхность земли изогнулась еще больше, а затем над воронкой вспух до самого солнца пузырь оранжевого света.

Затем раздался громкий чмокающий звук, пузырь исчез, и воронка исчезла, выплюнув напоследок какой-то предмет.