Заре навстречу
Шрифт:
После коротенького серого дня стремительно сомкнулась чёрная ночь… Ветер затих, но не полностью, а подвывал скорбно, и так вкрадчиво, что, казалось, в самоё сердце хотел забраться…
А в доме Андросовых, Лида стояла перед своей мамой Дарьей Кузьминичной; стояла в простом, голубом платьице, и смотрела своими огромными, васильковыми глазами в вечность…
— Доченька, всё о Коле думаешь? — спросила Дарья Кузьминична.
А Лида продекламировала очень приятным, светлым голосом:
Его уж нет, недвижно тело, Жизнь догорела, как свеча, Но не умрет живое дело, Бессмертно имя Ильича.А потом произнесла:
— Да, я всё о Коленьке думаю. Но ничего, скоро мы встретимся, и никто нас не разлучит…
Легли спать, но среди ночи в дверь раздался сильный стук. И уже слышен был бабий, взвизгивающий голос Изварина:
— Ну, открывайте! Открывайте или дверь выломаем!
Слышна была и ругань полицаев.
Дарья Кузьминична всплеснула руками и бросилась открывать. И вот уже ворвались в затененную избу четыре врага, и среди них — Изварин…
Изварин обо что-то споткнулся. Он отвратительно выругался, и крикнул на Дарью Кузьминичну:
— Чего встала то?! Лампочка есть?!
— Есть «шахтёрка»…
— Ну так и зажигай скорее!
Скудный свет «шахтёрки» высветил коричневатым, похожим на последний умирающий отблеск дня, нутро избушки; полицаи начали копошиться в вещах Андросовых, которых, после всех прошедших за месяцы оккупации грабежей, осталось совсем немного.
Потом все четверо — громадные, воняющие тленом, подошли к кровати, на которой лежала маленькая, хрупкая Лида. Дарья Кузьминична, сжав ладонями подбородок, стояла за их спинами.
Изварин присел на корточки возле стоявшей около кровати тумбочки. Начал выдвигать ящики, некоторые из которых пустовали, а в некоторых лежало кое-что из Лидиного белья. Он морщился, сопел, бормотал нечто неразборчивое…
Но вот Лида дерзко посмотрела прямо в его глаза, и насмешливо произнесла:
— Всё же трудно делать обыск при таком неважном свете.
Лютой злобой полыхнули свиные глазки Изварина; весь он задрожал, захрипел, затем выругался, и, казалось, сейчас вот ударит эту хрупкую, маленькую Лиду.
И Дарья Кузьминична знала, что, если он только посмеет к её доченьке притронуться, так она его, ненавистного, треснет чем-нибудь тяжёлым по лысине.
Но Изварин только рявкнул:
— Собирайся, пойдёшь с нами. А в полиции мы тебе так посветим, что ты надолго запомнишь.
Полицаи заканчивали безрезультатный обыск, а собравшаяся Лида уже стояла возле двери, облокотившись о притолоку. Дарья Кузьминична подошла к дочери и тут заметила брошку, прикреплённую у Лиды на груди. Там, в простом ободке, была закреплена фотография Коли Сумского.
Молящими глазами смотрела Дарья Кузьминична на свою дочь: и Лида понимала её: мать просила отдать брошку, которая могла стать лишней уликой. И Лида, незаметно от полицаев, отдала ей брошь, затем только, чтобы мать сохранила образ милого Коли. Но ведь у Лиды был ещё и медальон с фотографией Коли, и вот с этим то медальоном она решила не расставаться до самой смерти.
С того дня, как Ваня был арестован, ни единая улыбка, ни одного радостного, светлого чувства не посетило дом Земнуховым.
Ванина мама Анастасия Ивановна сидела, сгорбившись, возле кровати Ваниного отца Александра Фёдоровича, и глядела своими плачущими, страдающими глазами на его ввалившиеся, потемневшие щёки; на потухшие, усталые глаза, которые едва-едва были видны под опущенными веками. После того, как арестовали Ваню, болезнь Александра Фёдоровича ещё усилилась, и он практически уже не вставал с кровати. И хотя Анастасия Ивановна не говорила о тех страшных слухах, которые доходили из вражьих застенков, — всё же Александр Фёдорович чувствовал, что делалось с его любимым сыном, и угасал. Заботы его жены и дочери не могли помочь Александру Фёдоровичу, и только лишь спокойный, добрый голос Вани мог подействовать лучше всякого лекарства…
Негромко скрипнула входная дверь, но Александр Фёдорович услышал; его белые губы дрогнули, с трудом разлепились, и он спросил так тихо, что только Анастасия Ивановна и могла его услышать:
— Кто там?
А она ответила:
— Ниночка вернулась…
В горницу вошла Нина Земнухова; раскрасневшаяся с мороза, с выражением боли в ясных глазах. Она попыталась улыбнуться, но ничего у неё не вышло, и все силы пришлось отдать на то, чтобы тут же не заплакать.
Нина говорила:
— На рынке была… удалось свой платок выменять на бутылочку парного молока.
— То ж последний твой платок был, — вздохнула Анастасия Ивановна.
— Половину той бутылочки вам, батюшка; а половину — надо Ване в тюрьму отнести.
Всякое движение давалось теперь Александру Фёдоровичу с трудом, но всё же он смог покачать головой; и проговорил всё тем же тихим, но твёрдым голосом:
— Нет. Молоко отнесите Ване. Оно сынку моему нужнее… И не спорьте — то мой наказ.
В эти дни беспрерывного насилия, и практически ежечасного терзания тел и душ, уродливая внешность Соликовского стала ещё более уродливой. Он весь был каким-то нагромождением дисгармоничных углов, какой-то жуткой пародией на человека…
Злой, сидел он за столом в своём, запачканном кровью смрадном и душном кабинете, и пытался сосредоточиться на тех листах, которые держал в руках. А на этих листах значились списки тех молодых комсомольцев, которые уже были арестованы и тех, которых ещё только предстояло арестовать. Но Соликовский уже слишком много успел выпить самогона, и поэтому напечатанное на листах постоянно расплывалось, и он никак не мог сосредоточиться…
В кабинет заглянул Кулешов…
— А-а, ты?! — заорал Соликовский. — Ну чего?!
— Всё, по-прежнему, — вежливым тоном ответил Кулешов.
— То есть — опять никаких показаний?! Ты это хочешь сказать?! — Соликовский хотел заорать матом, но сдержался, так как по-прежнему ценил Кулешова, как башковитого мужика.
— Да…
— Кого допрашивали?!
— Жукова Николая.
— А-а, это такой безрукий. Ну я же сказал: применять к арестованным самые жестокие пытки!
— Так и применяли, — поморщился, вспомнив неприятные сцены, Кулешов.
— Ну, да, да, да, конечно! — разражено орал Соликовский. — Вы там с ними, наверное, вежливые разговорчики ведёте. Такого типа: «Извините, а не могли бы вы сказать…»