Чтение онлайн

Святой гуакамоле. Я, честно говоря, понятия не имела.

— Это не похоже на что-то законное! — говорю я.

Его голос звучит иронично.

— Ты не жаловалась, когда это оплачивало твое обучение в Университете Южной Калифорнии. Или пополняло твой трастовый фонд. Или финансировало твою поездку в Париж на выпускной со всеми твоими подружками…

— Справедливо. Не нужно напоминать об этом.

— Ладно. Я знаю, что слишком строг к тебе, но я просто хочу, чтобы ты была непредвзятой. По крайней мере… попытайся проявить сочувствие. Ты никогда не узнаешь, каково это — быть другим человеком, пока не проживешь его жизнь.

— Пока не побываешь в его шкуре, да?

— Вот именно. И не говори так язвительно, это правда.

Раздраженная из-за Джейми, из-за этого разговора, из-за жизни в целом, я встаю и подхожу к окну в гостиной. На улице темнеет. Мимо проносятся машины с включенными фарами, даже в такой час, в выходной. Мигают уличные фонари.

— Когда ты снова приедешь в Лос-Анджелес?

— Я не знаю. Нужно дать маме и папе немного времени, чтобы они пришли в себя после твоего драматичного заявления за ужином. Думаю, родители наконец-то поняли, что их сын никогда не женится на невзрачной, но очень богатой дочери Банни Андерсона.

— Ты злишься на меня за это?

— Нет. Я никогда не скрывал, кто я такой, просто они предпочли не видеть ничего. Но ты всегда знала, и всегда принимала меня таким, какой я есть. Я люблю тебя за это, Жучок.

Я тронута. Мы не часто говорим такие вещи друг другу. Держим себя в руках и все такое.

— Я тоже люблю тебя, Джейми.

— Мне пора. Позвони мне, если тебе понадобится еще какой-нибудь мужской совет.

Я криво усмехаюсь.

— Или если мне понадобится номер того жиголо.

Брат громко смеется.

— Верно. А, Жучок?

— Да?

Пауза.

— Не всегда все должно выглядеть хорошо на бумаге.

— Что ты имеешь в виду?

Он вздыхает.

— Только то, что любовь нельзя найти в списке обязательных вещей. Ну, знаешь: хорошее образование, стабильная карьера с перспективой роста, хорошая машина, ухоженные волосы. Все не так просто. Иногда то, что кажется совершенством, на самом деле не более чем какашка в шоколаде. А иногда то, что ты находишь в канаве, покрытое грязью и похожее на какашку, на самом деле оказывается бриллиантом. Большой старый бриллиант, который какая-то дура выбросила, потому что не могла понять, что ему нужно лишь немного заботы, чтобы засиять.

Раздается тихий щелчок, и связь обрывается.

Я опускаю телефон. У меня перехватывает дыхание: на другой стороне улицы, в свете уличного фонаря, стоит мужчина и смотрит на мое окно.

Он поворачивается и уходит, опустив голову и затянув шнурок на толстовке с капюшоном.

Хлоя

Две недели я не получала вестей ни от Эй Джея, ни от Эрика. Я работала, проводила время с подругами, занималась своими делами, стараясь не зацикливаться на этом. У меня это плохо получалось. За эти две недели я провела самые долгие ночи в своей жизни. Я могла бы по памяти нарисовать каждую трещинку и крошечный выступ на потолке своей спальни.

И вот однажды ясным утром я выхожу к своей машине, чтобы поехать на работу, и вижу, что кто-то оставил что-то на моем лобовом стекле, прямо под дворником.

Это птица оригами, сделанная из тонкой бледно-голубой бумаги.

Я держу ее в руке и рассматриваю. Я помню, как в детстве складывала оригами. У меня был учитель, родом из Японии, который вел занятия по древнему искусству бумажной скульптуры. Я умела складывать только журавлика — самую простую модель для начинающих, не считая бумажного самолетика.

Эта птица — не какой-то журавль. То, что я держу в руке, — это произведение искусства.

Она объемная, с изящным телом, множеством тонких перьев и даже крошечными лапками. Тот, кто ее создал, приложил немало усилий. Я не вижу ни ошибочных складок, ни характерных заломов в тех местах, где одна складка была начата, но брошена ради другой, ни каких-либо дефектов на бумаге.

Птица выглядит идеально.

Я оглядываюсь по сторонам в надежде понять, кто мог ее оставить, но никто не смотрит на меня в ответ, только машины проносятся мимо и пожилой мужчина ведет своего упитанного бигля через дорогу.

Я открываю дверь машины и аккуратно кладу красивую бумажную птичку на пассажирское сиденье. По дороге на работу я часто поглядываю на нее, почти ожидая, что она расправит крылья и улетит.

На следующей неделе на моем лобовом стекле появляется еще одна птица.

Эта еще более искусно выполнена, чем первая. Она сделана из фольгированной бумаги, с одной стороны насыщенного фиолетового цвета, а с другой — блестящего ярко-розового, так что в складках слой за слоем раскрываются сочные цвета. Я завороженно смотрю на нее. Теперь я точно знаю, что первая птичка не была случайностью.

Эти прекрасные птицы предназначены для меня.

Я пытаюсь представить себе руки, которые создали такие замысловатые, изящные вещи. Я могу представить себе только женские руки, тонкие и элегантные, ловкие и точные. Но я не знаю никого, ни мужчину, ни женщину, кто был бы способен на такое эксцентричное, причудливое искусство.

На третьей неделе, когда появляется третья птица — невероятного канареечного цвета с черно-белыми полосатыми крыльями, — я освобождаю полку в книжном шкафу в своей спальне и начинаю собирать коллекцию.

Я также пытаюсь вычислить того, кто их мне оставляет.

Каждый день в течение следующих двух недель я встаю рано, до рассвета, и жду, наблюдая за происходящим из окна. Я знаю, что птиц не могли оставить на улице ночью, иначе бумага отсырела бы от ночного воздуха. Если и не размокла, то хотя бы стала немного влажной, а перья и клюв — вялыми. В Лос-Анджелесе все еще весна, и ночи прохладные. Но хрустящая бумага подтверждает то, что птицы появились после восхода солнца, не раньше.

Моя слежка полностью провалилась. Четвертая птица появляется на лобовом стекле моей машины, когда я отлучаюсь в туалет на две минуты. Пятая — когда я иду на кухню, чтобы выпить чашку чая.

Это может означать только одно.

За мной следят.

И все же я никого не вижу и не замечаю ничего необычного. Лишь обычную жизнь, происходящую на улице внизу: машины, бегуны, матери с детскими колясками, люди на велосипедах.

Я знаю, кого хочу увидеть. Но кто бы это ни был, он не хочет, чтобы это случилось.

Я никому не рассказываю о птицах, даже Кэт и Грейс. Это мой маленький секрет, запертый сундук с сокровищами, спрятанный в моей голове, который могу открыть и в котором могу играть только я. Кэт сказала, что, по ее мнению, люди хранят секреты по разным причинам: из-за грусти, эгоизма, опасности. Не знаю, из-за грусти или эгоизма, но мой маленький секрет определенно кажется мне опасным, как будто, не поделившись им с лучшими подругами, я сделала первый шаг по темной, неизведанной дороге.