Чтение онлайн

— Думаю, нам пора ехать, дорогая.

— Да, пора, — соглашается Эй Джей, в последний раз обнимая меня. Он отпускает меня и улыбается нам обоим. — Но я поведу машину. И если я в последний раз сажусь за руль, вам, дамы, стоит придержать свои шляпки. Возможно, я не буду соблюдать все ограничения скорости. Или хотя бы некоторые из них.

— Меня это устраивает, — беззаботно говорит мама. — Томас водит как дедушка; будет приятно немного погонять.

От моего выражения лица они оба смеются.

Мы отправляемся в больницу, и Эй Джей держит слово. Мы с мамой просто крепко держимся, а я снова и снова повторяю себе одну вещь.

Он справится. Он справится. Он справится.

Я нарушаю наложенный на себя запрет не обращаться к Богу и начинаю молиться.

Операция длится шесть часов. Это самые долгие часы в моей жизни. Я знала, что так будет, но все равно это было хуже, чем когда Эй Джей лежал в операционной после того, как Эрик в него выстрелил. Недели ожидания натянули все мои нервы, как тетиву, и я едва могу дышать.

Я хожу взад-вперед. Пью кофе. И молю Бога.

Когда хирург заходит в зал ожидания, чтобы сообщить нам, что Эй Джей успешно перенес операцию и его перевели в отделение интенсивной терапии, никто не начинает ликовать, как в день свадьбы. Слишком многое поставлено на карту; это только половина дела. Однако все испытывают глубокое облегчение. Нико и Кэт обнимаются; Крис, Итан и Броуди дают друг другу пять; Кенджи и Грейс тоже обнимаются, как и мои родители. Джейми вернулся в Нью-Йорк несколько недель назад, но я пишу ему об этом дрожащими руками, а по моему лицу текут беззвучные слезы.

Небесная кладет руку мне на плечо. Она выглядит почти такой же разбитой, как и я.

Не говоря ни слова, мы обнимаемся. Когда мне нужно идти к Эй Джею, мама сжимает мою руку.

— Помни, что сказал хирург, дорогая. Пока еще рано что-либо говорить.

Пока еще рано говорить, будет ли он парализован, сможет ли говорить или помнит ли мое имя. Пока рано говорить о том, будет ли мой ребенок расти с отцом, который просто слеп, или с отцом, который вообще не может обходиться без круглосуточного ухода сиделки.

Но он жив. Он по-прежнему мой Эй Джей. И каким бы инвалидом он ни был, я буду любить его так же сильно. Всегда. Хирург ведет меня в его палату. Я стою за дверью и наблюдаю за ним. Его голова полностью обрита; я попросила медсестру сохранить его волосы.

— Он выглядит умиротворенным, — шепчу я доктору.

Он поворачивается ко мне.

— Мне нужно провести несколько простых тестов. Я могу вернуться позже, если хотите.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Я не уйду из этой палаты, пока он не очнется.

На его лице мелькает улыбка.

— Хорошо. После вас.

Он протягивает мне руку, и мы вместе заходим в внуть. С ощущением дежавю я встаю у больничной койки Эй Джея и беру его за руку. Она снова холодная. В палате холодно. Меня пробирает дрожь.

Врач наклоняется к Эй Джею и громко говорит: — Мистер Эдвардс? Вы меня слышите?

Эй Джей водит глазами под веками, но не открывает их. Я сильнее сжимаю его руку.

— Это плохо? — шепчу я, стараясь сохранять спокойствие.

— Нет. Он все еще под действием сильных седативных препаратов.

Врач достает из кармана пальто тонкий серебряный фонарик, открывает левую веко Эй Джея и светит ему в глаз. Затем повторяет процедуру с правым глазом, но, в отличие от предыдущего раза, делает паузу и говорит: — Хм.

Мне в вену вводят ледяную воду. В ужасе я спрашиваю: — Что это значит?

Врач бросает на меня быстрый взгляд и выпрямляется.

— В его правом глазу наблюдается зрачковая реакция.

Черт бы побрал этого врача! Неужели мне придется выколоть ему глаз?

— И что? — кричу я. Его совершенно не задела моя вспышка гнева.

— А ничего не должно быть.

Я отпускаю руку Эй Джея, наклоняюсь над кроватью и хватаю доктора за лацканы пиджака.

— И что это значит?!

Он явно видит, что я выхожу из себя, поэтому быстро добавляет: — Это значит, что по крайней мере в его правом глазу зрительный нерв еще функционирует. Это хороший знак, мисс Кармайкл. Это очень хороший, очень неожиданный знак. — Он осторожно высвобождает свои лацканы из моих пальцев.

Мое сердце наполняется надеждой, я хватаю ртом воздух и откидываюсь назад, опираясь на пятки.

— Когда мы узнаем больше?

У него явно большой опыт общения с сумасшедшими родственниками больных людей, потому что он лишь вежливо улыбается мне, вместо того чтобы убежать.

— Я дам ему еще час или около того, а потом мы проведем еще несколько тестов. Мы проводем целый ряд процедур, чтобы оценить его состояние, когда мистер Эдвардс начнет приходить в себя, поэтому я не смогу сказать вам ничего определенного до тех пор, пока не станет ясно, стабилен ли он. Хорошо?

Я так рада, что готова осесть на пол. Вместо этого я всхлипываю.

— Спасибо.

Врач кивает.

— И если он очнется, дайте ему несколько кусочков льда. Я попрошу их принести. Ему будет очень хотеться пить, но воду ему пока нельзя. И извините, но время посещения в отделении интенсивной терапии ограничено десятью минутами, так что я вас оставлю.

Он поворачивается и выходит.

Я смотрю на Эй Джея. Его голова покрыта каким-то странным желе, а шов выглядит ужасно. Я думала, что швы на моей щеке выглядят плохо, но это просто территория Франкенштейна. Мы говорим о металлических скобах. Я нежно кладу руку ему на лоб и вздыхаю.

— Мрпфф.

Я подпрыгиваю.

— Что? Эй Джей, боже мой, ты что-то говоришь?

Его веки подрагивают. Глаза под ними снова бегают туда-сюда. Я беру Эй Джея за руку и наклоняюсь к его лицу, желая вырвать трубку, которая застряла у него в носу, потому что, возможно, ему больно. Я сжимаю его руку.

— Малыш, я здесь. Ты молодец. Просто отдохни, доктор сказал…

— Мрпфф! — настаивает он, хмурясь.

Я не знаю, плакать мне или впасть в панику, поэтому просто сжимаю его руку изо всех сил, а моя нижняя губа дрожит. Неужели он не сможет говорить? Неужели это конец? Неужели это все, что Эй Джей сможет издавать?