Чтение онлайн

— «Клиника для моряков».

Он заметил, что русский с подозрением смотрит на дощечку, явно не понимая, что там написано.

— Вы что, моряк? — спросил Карл. — Вы болеете?

— Помолчи, — сказал Коврин. — Позвони, я подожду здесь, — он сунул руки в карманы пальто. — Скажи им, что Коврин здесь.

Карл поднялся по растрескавшимся ступенькам и позвонил. Внутри громко звякнул колокольчик. Некоторое время Карл стоял и ждал, затем дверь открылась, и появился старик с длинной раздвоенной бородой и полузакрытыми глазами.

— Что тебе, мальчик? — спросил старик по-английски.

— Коврин здесь, — произнес Карл тоже по-английски. Он показал себе за спину, на долговязого русского, мокнущего на улице под дождем.

— В самом деле? — старик улыбнулся. Видно было, что он искренне рад. — Здесь, он? Коврин!

Коврин внезапно бросился к дверям, взлетел по ступенькам, оттолкнув Карла в сторону. После первых объятий он вместе со стариком прошел внутрь, быстро разговаривая по-русски. Карл пошел за ними, надеясь заработать еще полгинеи. Он мало понимал из того, о чем они говорили. Удалось разобрать лишь несколько слов («Санкт-Петербург», «тюрьма», «коммуна», «смерть») — и одно очень значимое слово, которое приходилось слышать уже много раз прежде: «Сибирь». Неужели Коврин бежал из Сибири? В Лондоне было совсем немного русских, которые бежали из Сибири. Карлу доводилось слышать, как они об этом рассказывали.

Внутри дома все свидетельствовало о том, что здесь больше не хирургическая клиника. По большому счету, дом выглядел совершенно нежилым. Мебели почти не было, но повсюду лежали стопы бумаги. В углу прихожей были нагромождены связки газет. Большинство газет были русские, другие — на английском языке. Имелись еще газеты (на немецком, решил Карл). На кипах были также ярлычки, повторяющие заголовок передовицы. «КРЕСТЬЯНСКИЙ МЯТЕЖ» было написано на одном ярлычке. «ЖЕСТОКОЕ ПОПРАНИЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПРАВ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ», — вопила другая газета. Карл решил, что эти люди, должно быть, политические. Отец всегда говорил, чтобы Карл держался подальше от «политических», потому что, как говорил отец, у них вечно проблемы с полицией. Может быть, лучше уйти?

Но тут старик повернулся к нему и по-доброму улыбнулся.

— Ты выглядишь голодным. Поешь с нами?

Было бы глупо отказываться от дармовой пищи. Карл кивнул. Они вошли в большую комнату, обогреваемую громадной изразцовой печью. По расположению комнат Карл предположил, что помещение с печью когда-то было приемным покоем, но теперь оно тоже было завалено кипами бумаг. Карл почувствовал запах супа. Рот его наполнился слюной. И тотчас Карл отметил, что снизу, из-под ног, доносится странный звук. Что-то под полом рычало, звякало, ухало, будто какой-то чудовищный монстр, закованный в цепи, метался в подвале, пытаясь освободиться. Вся комната то и дело содрогалась. Старик повел Карла и Коврина в следующее помещение. Когда-то здесь, по всей видимости, была главная операционная. Вдоль стен еще сохранились стеклянные шкафы для хирургических инструментов. В углу стояла большая закопченная плита. Женщина, очень хорошенькая, но выглядевшая не менее изнуренной, нежели мать Карла, что-то помешивала в железном котле. Когда она начала разливать густой наваристый суп по глиняным мискам, в животе у Карла заурчало. Женщина сухо улыбнулась Коврину. Она, очевидно, не была знакома с ним, но слышала о нем. Здесь его, похоже, ждали.

— А кто этот мальчик? — спросила женщина.

— Карл, — сказал Карл. И поклонился.

— Надеюсь, не Карл Маркс? — засмеялся старик, потрепав Карла по плечу.

Карл его не понял. Имя «Карл Маркс» ему ничего не говорило.

— Нет, меня зовут Карл Глогауэр, — сказал он.

Старик объяснил женщине:

— Это ковринский провожатый. Его послал Песоцкий. Сам Песоцкий не смог прийти, потому что он под колпаком. Если бы он пошел встречать Коврина, то отдал бы его тепленького в руки наших «друзей»… Ладно, Таня. Налей-ка мальчику супа. — Он взял Коврина за плечо. — Ну-с, Андрей Васильевич, расскажите нам, батенька, обо всем, что стряслось в Петербурге. Ваш бедный брат… я уже слышал об этом…

Гул из подполья стал громче. Комната дрожала, как при землетрясении. Карл жадно поглощал вкусный суп, наклонясь над миской на дальнем конце длинной скамьи. Суп был с мясом и овощами. На другом конце скамьи Коврин со стариком о чем-то тихо разговаривали. Казалось, они совершенно забыли о своих мисках, в которых остывал суп. Из-за «подпольного» шума Карл почти не слышал, о чем они говорили. Но по доносящимся до него обрывкам слов он сделал вывод, что разговор крутился главным образом вокруг убийств, пыток и ссылок. Карл сидел и удивлялся: все эти люди, похоже, совершенно не замечали шума.

Женщина, которую звали Таня, предложила ему добавки. Карл не прочь был съесть добавку, но чувствовал себя очень странно. Сытная пища почему-то не ложилась в желудок. Карл чувствовал, что в любой момент его может вырвать. Но он прикладывал все усилия, чтобы удержать пищу в животе. Ведь это означало бы, что ему не нужно будет есть на ночь.

Он набрался смелости и спросил женщину, что это за шум.

— Здесь под вами что, подземка?

Она улыбнулась.

— Это всего лишь печатный станок, — она указала на пачку листовок, лежащих на скамье. — Мы рассказываем английскому народу, что творится в нашей стране, как мы изнываем под игом аристократов и эксплуататорских классов.

— А английский народ хочет об этом знать? — задал Карл циничный вопрос. Его собственный жизненный опыт уже подсказал ему ответ.

И снова она улыбнулась.

— В подавляющей массе нет. Тут у нас есть другие листовки — они несут вашему крестьянству весть о том, что творится в России, в Польше и других местах. Но мы просвещаем не только крестьян. Некоторые из листовок и газет вернутся в те страны…

Старик поднял голову и приложил палец к губам. Он укоризненно покачал головой, глядя на Таню, а затем подмигнул Карлу.

— Меньше знаешь — крепче спишь, молодой человек.

— Мой отец был наборщиком в Польше, — сказал Карл. — Может быть, у вас найдется для него работа? Он говорит на русском, польском и идиш. Он образованный человек.

— Мы не можем много платить, — сказала Таня. — Разве что ваш отец согласится работать ради идеи?

— Не думаю, — сказал Карл. — А это необходимо?

— Да, — внезапно проговорил Коврин. Красные пятна на его скулах стали еще заметнее. — Прекрати задавать вопросы, мальчик. Подожди немного. Я думаю, мне понадобится повидаться с Песоцким.

Карл не стал говорить Коврину, что он понятия не имеет, где найти Песоцкого. Если он отвезет Коврина назад, в Уайтчепл, он наверняка сможет заработать еще. Возможно, это выгорит. Кроме того, вдруг ему удастся познакомить отца с одним из этих людей? Может быть, они сумеют подыскать отцу какую-нибудь работу. Тогда их семья снова станет респектабельной. Карл посмотрел на свою одежку и почувствовал себя грязным и нищим. Мокрая одежда уже почти высохла.

Час спустя шум под полом прекратился. Карл едва это заметил. Он уже почти заснул, склонив голову на руки. Кто-то, казалось, зачитывал нечто вроде списка. Ритм чтения странным образом напоминал ритм работы печатного станка.

— Элизелина Кральченская — тюрьма. Вера Ивановна — Сибирь. Дмитрий Константинович — мертв. Егор Семенович — мертв. Дукмасовы — все трое мертвы. Сестры Лебезятниковы — пять лет тюрьмы. Клиневич — мертв. Кудеяров — мертв. Николаевич — мертв. Первоедов — мертв. Петрович — мертв. А еще я слышал, что они дотянулись до Тарасевича в Лондоне и убили его.

— Да, это так. Бомба. Используя против нас бомбы, они ловко настраивают против нас полицию. Получается, что мы подрываемся на наших собственных бомбах, или я не прав? — Старик засмеялся. — Вот уже несколько месяцев они пытаются отыскать эту явку. В один прекрасный день сюда влетит бомба, а потом газеты разнесут известие об очередном несчастном случае — еще одной кучке нигилистов, которые взорвали сами себя. Мы же вечно возимся с бомбами, это всем известно. Какой же, право, нигилист без бомбы? Ну ладно, а что слышно о Черпанском? Я слышал, он в Германии…