Чтение онлайн

влечение, а сопереживание. Конечно, люди устают в

нашем двадцатом веке, нервы их сильно сдают, и хо-

чется отдохнуть на уютном диване с податливыми

пружинами, издающими убаюкивающую музыку.

А искусство — это доска с гвоздями, а не мягкий

диван. Искусство — это главная память человече-

ства. А кто бежит от памяти человечества — чело-

век ли он?

Этим летом, проходя по парку культуры и отдыха,

спеша на поэтический вечер во время съезда писа-

телей, я задержался около белой раковины открытой

эстрады. Па ней вместе с другими писателями высту-

пал Валентин Распутин. Аудитория была большей

частью случайная — из прогуливающихся по парку

влюбленных пар или старичков пенсионеров с шах-

матными досками под мышкой. Выступления прозаи-

ков не проходят так шумно, как поэтические: не может

же прозаик читать со сцены роман или повесть — кто

это выдержит! Чаще всего читают маленький расска-

зик, отрывочек, выбирая что-либо посмешнее, или

просто отвечают на вопросы читателей. Распутин, по

его собственному признанию, сделанному со сцены,

вообще впервые выступал перед читателями. Однако,

несмотря на явное чувство случайности аудитории,

Распутин не опустился до заигрывания с ней и не

впал в надменность. Отрывисто и твердо он заговорил

о том, что означает быть читателем. Он резко осудил

поверхностность тех людей, которые считают себя

культурными только потому, что читают газеты, юмо-

ристические журналы или детективные романы. «Это

еще не читатели,— сказал он.— Мне иногда кажется,

что они еще не научились читать, ибо читать — это

чувствовать, что читать».

Крепкая, достойная позиция для писателя.

«Живи и забывай!» в борьбе с «Живи и помни!»

в конце концов обречено. Тот, кто забывает, будет

забыт. Будут помнить того, кто помнит.

* * *

Идут белые снеги,

как по нитке скользя...

Жить и жить бы на свете,

да, наверно, нельзя.

Чьи-то души, бесследно

растворяясь вдали,

словно белые снеги,

идут в небо с земли.

Идут белые снеги...

И я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо.

Я не снег, не звезда,

и я больше не буду

никогда, никогда.

И я думаю, грешный,—

ну, а кем же я был,

что я в жизни поспешной

больше жизни любил?

А любил я Россию

всею кровью, хребтом —

ее реки в разливе

и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,

дух ее сосняков,

ее Пушкина, Стеньку

и ее стариков.

Если было несладко,

я не шибко тужил.

Пусть я прожил нескладно —

для России я жил.

И надеждою маюсь

(полный тайных тревог),

что хоть малую малость

я России помог.

Пусть она позабудет

про меня без труда,

только пусть она будет

навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,

как во все времена,

как при Пушкине, Стеньке

и как после меня.

Идут снеги большие,

а ж до боли светлы,

и мои и чужие

заметая следы...

Быть бессмертным не в силе,

но надежда моя:

если будет Россия,

значит, буду и я.

8

«ЯГОДНЫЕ МЕСТА»

Отрывок из романа

Игоря Селезнева угнетали лица пассажиров об-

щественного транспорта. Особенно утром, когда лю-

ди едут на работу. Особенно вечером, когда люди воз-

вращаются с работы.

«Стадо неудачников, — думал он, с холодной

наблюдательностью инопланетянина скользя взгля-

дом по усталым лицам своих соотечественников.—

Все их дни похожи один на другой, как электросчетчи-

ки в квартирах. Челночная жизнь между хомутом

и стойлом... Вот, скажем, ты, сидящий напротив меня в

вагоне метро замороченный учрежденец, из-под зад-

равшихся штанин которого выглядывают кальсонные

тесемки... Что ты водрузил на свои пузырящиеся ко-

лени чемоданчик «дипломат» венгерского происхож-

дения с выгравированной табличкой «Дорогому Илье

Ивановичу в день пятидесятилетия от благодарных

сослуживцев», имея при этом такой важный вид, буд-

то внутри этого «дипломата» спрессованные пачки

швейцарских франков? Я-то замечаю, что сквозь

щель никак не сумевшего закрыться наглухо «дипло-

мата» капает на пол вагона перевернувшаяся ряжен-

ка или кефир, и опытным взглядом рентгенолога ви-

жу рядом с ней круг полтавской колбасы да пару

плавленых сырков. Вот и вся тайна твоего «диплома-

та». Вот и все, чего ты добился... А ты, продавщица

галантерейного магазина или учетчица с фабрики

жестяных наконечников для шнурков, вцепившаяся

в металлические перекладины вагона метро толстень-

кими пальчиками с ноготками, на которых с дешевым

шиком какого-нибудь орехово-борисовского салона кра-

соты набросаны золотые блестки маникюра! Неужели

ты сможешь утаить, в результате каких интриг, хит-

ростей, изворачиваний тобой добыто все, что на

тебе,— и твой чудовищный голубоватый парик с под-

седью, вывезенный из дешевенькой гонконговской лав-

чонки торгфлотовским моряком, и твоя белая нейлоно-

вая блузка, схимиченная японцами из опилок якут-

ских лиственниц, сквозь которую неумолимо просвечи-

вает бюстгальтер зловеще огуречного цвета, и твои