Чтение онлайн

— Сейчас узнаете! — воскликнул дядюшка Салат­ник.— Все видел, все знаю... Богач только за стол сел, как вдруг...

— Постой-постой,— перебила его бабушка Жасминна. — Ты ведь был на базаре... Как же ты мог видеть, что произошло у Богача?

— Вот! Вот! Я же вам говорил: лучшее средство передвижения — салатный лист. Был на базаре, а через полчаса уже у Богача!

— Так вот, меня, ну то есть салат конечно, а вместе с салатом и меня, купил на базаре Богач. Прибыл я к нему домой. Выглянул из сумки — сердце екнуло: в одном углу холодильник рычит, в другом — огонь горит, а Богач уже ножи точит, приправы готовит. Я мигом отлепился, в другую комнату укатился, со страху на самый потолок заполз. Глянул оттуда — глаза разбежались. Налево—золото да серебро, направо— хрусталь да стекло, стены в коврах, мебель в чехлах, а кругом, насколько глаз хватает, всякие вазочки-статуэточки, пуфики да салфеточки, все блестит-сверкает, зеркала тебя с трех сторон отражают, а Богач уже целого поросенка зажарил, салфеткой обвязался, лопает да похваливает. Вдруг мимо дома Склочница-молочница с Пьяницей: «Шубы дают! Шубы дают!» Богач вскочил: «Ах, мать честная! Десять шуб есть, до ровного счета, до одиннадцати, как раз одной не хватает!»! Помчался — только земля под ним задрожала. А Склочница с Пьяницей тут как тут.«Ну-ка,— говорит Пьяница Теньтеню,— покажи, на что твой наперсток способен». Теньтень сестрице Эхо только кивнул — она с разбегу в дверь ногой как пнула — все замки вмиг слетели, шпингалеты отщелкнулись, окна-двери настежь распахнулись. Склочница с Пьяницей от удивления только рты раскрыли. Взобрался Теньтень на подокон­ник: «Эй, Комнатный братец! К тебе твоя сестрица пришла!» Тишина в доме. «Да нет здесь никакого эха»,— говорит Теньтень. А Пьяница: «Есть! Богач его барахлом завалил! Освободим Комнатное эхо!» Спрыг­нул Теньтень в комнату, сестрица Эхо за ним. И поле­тели в окошко ковры да зеркала, вазы да сервизы, пу­фики да подушки, статуэтки да безделушки — освобож­дают Теньтень с сестрицей Эхо Комнатного братца. Пьяница со Склочницей в сторонке стоят, ручки от удо­вольствия потирают, над Богачом злорадствуют. Трех минут не прошло, а Теньтень с сестрицей Эхо уже шка­фы да кресла в окошко выпихивают, сестрица Эхо еще песенку поет:

«Помоги выбраться из-под комода!» — кричит Теньтень. Вытолкали они комод, сестрица Эхо холодильник, как пушинку, вышвырнула, напоследок шляпу Богача в окошко зафинтилила, улетела шляпа в небо, в Луну превратилась...

— Ну-ну, не завирайся,— буркнула из дупла Ка­тушка.

—Ладно, это я так, для красного словца! — засмеялся дядюшка Салатник.— Ну, в общем, вымели они все подчистую, одни голые стены остались. Тогда вышла сестрица Эхо на середину комнаты и крикнула: «Здравствуй, братец!» — «Что, что случилось? — отвечает Комнатное эхо.— Переезжаем или новую мебель купили?» — «Не узнал? Это я твоя сестрица! Вспомни: когда горы были ниже травы, океаны меньше блюдца...» «Постой-постой,— говорит Комнатный братец.— Ты лучше скажи, ковры тогда почем были?»— «Да не было у нас никаких ковров!»— «Ну, а хрусталь? — «И хрусталя не было!» — «Видно, неродные мы с тобой,— говорит Комнатный братец.— Троюродные какие-нибудь. Ну, а если тебе жить негде, ничем не могу помочь — самим тесно». — «Братец, я тебя навестить пришла! — говорит сестрица Эхо. — Да спросить: хорошо ли тебе живется у Богача? Обо мне не беспокойся, много ли мне надо? Наперсток есть, я и довольна!» — «Как это — довольна? — возмутился Комнатный братец. — Забыла? Мы должны помогать людям. А им, кроме наперстка, знаешь, сколько всего надо?... Молчи! Думаешь, все это добро он сам наживал? Только подумает: Надо, ая уж тут как тут: Надо, шепчу. Не надо, а я все равно: Надо! Зато посмотри, чего у нас нет? Всё есть!» —«Тебя нет, братец»,— «Не болтай глупостей! Ты думаешь, если меня не слыхать, значит я умер? Не-е-е-т, сестрица, я жив и буду жить вечно! А вот ты — нет, наперсток-то, слышу, не золотой, простой, проржавеет—и конец тебе».—«Но дом ведь тоже — сгореть может.» — «Дом сгорит, а я уцелею!—смеется Комнатный братец.— Потому что мой дом — уже не только эти стены... Я живу в глазах, в руках, в крови у людей! Я завладел их помыслами, мечтами, снами. Если хочешь знать, я уже передаюсь по наследству! Кто это с то­бой?» — «Теньтень»,— отвечает она. «Ах, как приятно вселяться в такие вот юные души! А ну, Теньтень, хо­чешь ружье для подводной охоты?» — И тут же в руках у Теньтеня появилось подводное ружье. «Скажи нет! — шепчет сестрица Эхо.— Что бы он тебе ни ска­зал, отвечай — нет».— «Нет!» — крикнул Теньтень, и ружье сразу исчезло. «А магнитофон? — спрашивает Комнатный братец.— Супер-стерео, четыре дорожки?» Не успел сказать, а магнитофон уже в руках у Тень­теня. «Нет!» — крикнул Теньтень, и магнитофон тоже исчез. «Ну тогда, может, мотоцикл? Ультра-экстра, скорость сто километров!» Теньтень глазом моргнуть не ус­пел,— глядь уже сидит на мотоцикле. Мотор трещит, фара горит, разноцветные подфарники подмигивают. «Нет! — шепчет сестрица Эхо.— Скорее скажи нет!» Но уж это испытание оказалось не по силам нашему Теньтеню. «Да! Да! Да! — кричит.— Хочу мотоцикл!» Кину­лась она к нему, а Теньтень двумя руками в руль вце­пился — ни за что не оторвать! Уж как она с ним би­лась! Каждый палец по одному разгибала. Один разо­гнет — два других опять вцепятся, один разогнет — два других опять вцепятся. Еле-еле оторвала, мизинцем цеп­лялся! А как оторвала, мотоцикл сразу исчез. Увела она Теньтеня. Только увела — Богач явился, в новой шубе, ярлык на воротнике — импорт-экспорт, нейлон-мурлон. Как увидал, что у него дома творится — сам не свой сделался.«Ограбили! — кричит.— Все из дому вы­несли, увезти не успели!» Пьяница со Склочницей Бо­гача утешают, ахают да вздыхают, сами рады раде­хоньки. «Кто же это у меня такой разгром учинил? — спрашивает Богач.— Может, вы видели?» — «Видеть ви­дели,— отвечает Пьяница,— да подойти боялись, уж очень с немыслимой силой все из окон высвистыва­лось.» — «Да кто же этот злодей?»— Известно кто - Теньтень!— отвечает Склочница.— Он и нам непоправимый ущерб нанес». — «Ну, нет,— говорит Богач.—Шкафы да диваны в окошко повышвыривать одному че­ловеку не под силу, да еще ребенку. Тут без сообщников не обошлось». — «Есть у него сообщница! — говорит Торговка.— Эхо в наперстке, а у нее семь братьев». — «Так это же волшебный наперсток! — вскричал Богач. — Когда у меня в доме было эхо, я просто чудеса творил! Вот шкаф, его всей фабрикой делали, а тащил я один. Где, где этот Теньтень? Семь братьев! Да они нас добром завалят!» И помчались они, теперь уже втроем, за Теньтенем и сестрицей Эхо... Вот,— закончил дядюшка Салатник,— рассказал все, что знал, а чего не знаю, врать не желаю. Продолжайте, теперь я послушаю...

— Не устали? Может, отдохнем? — спросила бабуш­ка Жасминна.

— Нет! Нет! — закричали все в один голос.

А Ежевичка, толкнув в бок Барбариску, шепнула: — Взгляни на бутылку.

Барбариска свесилась вниз и увидала, что из горлышка бутылки выглядывают любопытные рожки. Ока­зывается, бутылочная тетушка, этот старый морской волк, только притворялась спящей, а сама все это вре­мя с жадностью слушала, дожидаясь своей очереди.

— И вот пришли Теньтень с сестрицей Эхо к Дачнику — я в то время имела несчастье жить у него на клумбе.

— Почему же несчастье? — удивилась тетушка Избеседки.— На даче да еще на клумбе? Об этом можно только мечтать!

— Да потому, что от клумбы к тому времени оста­лось одно название, а дача была не дача, а сплошное огуречное царство. Эти жирные зеленые поросята расползлись по всему двору, повисли на окнах и дверях дачи, заплели колодец и калитку. Я бы уже давно уползла оттуда, но на клумбе каким-то чудом уцелел один цветок, не могла же я его оставить!

— А куда смотрел Дачник? — снова спросила тетушка Избеседки.

— Дачник целыми днями лежал в гамаке, с ног до головы заплетенный огурцами, и сам уже стал похож на огурец. Он никуда не ездил и нему никто не приезжал, не было у него ни друзей, ни врагов, что бы где бы случилось, у него на все был один ответ: «Моя дача с краю». И вот появились Теньтень с сестрицей Эхо! «Видишь колодец,— говорит Теньтень.— В нем четвертый твой братец живет. Подойди и крикни: «Я в колодец упала, тону, спасите! — он и отзовется». Теньтень думал: Дачник услышит крик — бросится на помощь, а он за это время огурцов наворует. Но Дачник даже не по­шевелился, потому что уши у него давно огурцами за­росли. И Колодезный братец тоже молчит, словно воды в рот набрал. «Что за сонное царство! — говорит сестрица Эхо.— Тут и правда утонешь — никто руки не по­даст». Подбежала к Дачнику, вырвала у него огурцы из ушей: «А ну, отвечай, что ты с моим братцем сде­лал? Почему он молчит?» Дачник оглянулся — Теньтеня увидел. «Ты что кричишь,— говорит.— У меня от твоего крика глуховой аппарат из строя вышел». — «Глуховой? — удивился Теньтень. — Может, слухо­вой?»—«Ты что, глухой?—отвечает Дачник,— не слу­ховой, а именно глуховой — не пропускает ни одного звука, полная, полнейшая глухота. А вот немой огурец. А это огурцы-очки, самые противосолнечные в мире, на­денешь — ничего вокруг не видишь».— «Ну и огурчики!» — удивился Теньтень. «Столько безобразий во­круг,— отвечает Дачник.— Надо же что-то делать! Один ворует — надо неувидеть, другой лжет — надо неуслышать, на улице хулиган дерется — надо невмешаться, да на собрании промолчать, да правду людям в глаза не сказать, да ничему значения не придать... Съешь вот этот огурчик». И протягивает, смотрю, Теньтеню огурец с той грядки, где самые жирные да ленивые у него рас­тут. Съел Теньтень огурец — и сразу его как магнитом в гамак потянуло. «Быстродействующий!» — смеется Дачник. Лежат они в гамаке, огурцы-очки надели, пол­ной темнотой наслаждаются.

— А сестрица Эхо? — спросила Ежевичка.

— Сестрица Эхо возле колодца убивается, братца зовет. Молчит Колодезный братец. Сестрица Эхо к Теньтеню: «Что делать? Братец оглох!» — «А тебе что, больше всех надо?» — отвечает Теньтень, а сам уже весь огурцами оплелся, одна макушка виднеется. «Это все огурцы! — закричала сестрица Эхо.— Они братца моего заглушили, а теперь и тебя оплести хотят!» Кинулась рвать огуречные плети, но огурцы у Дачника особые: одну плеть вырвет — на её месте две появляются, один огурец сорвёт — вместо него два вырастают. Бьётся сестрица Эхо с огурцами, а они уже и к ней подступают, и её оплести хотят. И тогда вспомнила она про семена, которые на прощанье дала ей тётушка Радуга. Выхватила из кармана горсть, рукой взмахнула — там, где они упали, голубые колокольчики расцвели. Бросила ещё горсть — красные маки вспыхнули. Третья горсть белоснежными обернулась. А огурцы прямо на глазах начали желтеть да худеть, от Теньтеня отступились, по грядкам попрятались. Схватила сестрица Эхо Теньтеня за руку, выдернула из гамака: «Бежим отсюда!» Уже издалека услыхала я её голос: «Прощай, Колодезный братец! Ты теперь не один! Сейчас к вам налетят бабочки, шмели, стрекозы, все запоёт, зазвенит — и ты услышишь! Нам нельзя быть глухими, мы ведь эхо!» — «Эхо! Эхо! — подхватил вдруг колодец. — Спасибо, сестрица, что разбудила меня!» И тут ведра с места сорвались, сами в колодец нырнули, воды набрали, понеслись по газонам цветы поливать. А огурчики-крокодильчики по лестницам толпой на крышу залезли. «Караул!» — кричат. Дачник огурцы-очки снял, в ужас пришёл. Кинулся к цветам, давай их рвать да топтать, но цветы сестрицы Эхо оказались тоже непростыми: на месте одного сорванного три вырастают, вместо одного сломанного три поднимаются. Тут Склочница с Пьяницей да Богачом подоспели. Глянули — ахнули. И помчались они, теперь уже вчетвером, за Теньтенем и сестрицей Эхо… А на даче целый месяц пир шёл. И меня в веселье втянули. Я нектар пила, с кузнечиками плясала, с цветами целовалась, в пыльце валялась, до сих пор вся разноцветная, так и зовут меня с тех пор — Радужницей!

— А меня — старичок-Зелёный бочок, — хихикнул кто-то.

Все оглянулись, но никакого старичка с зелёным бочком на кустике не было.

— Не обращайте внимания, — сказала бабушка Жасминна. — Это шуточки нашей мореплавательницы. Видно, скучно ей там одной в бутылке.

— Но это не её голос, — возразил дядюшка Изчулана.

— Так она же артистка. Она еще и заорать может, как будто ее там душат или раздевают.

— Имею важное сообщение,— кашлянув, промолвил дедушка Скрыши, и все сразу умолкли, потому что говорил он чрезвычайно редко и лишь в исключительных случаях, как например, сегодня, покидал свой наблюдательный пост на самом коньке крыши.

— В три часа пополудни встала над горами туча, а из тучи вышли Гром и Молния. «Почудился мне голос нашей маленькой Эхо»,— прогремел Гром. Молния при­смотрелась — «Не почудилось, а так и есть. Вон они вокруг пруда с Теньтенем бегают, а за ними Склочни­ца с Пьяницей, да Богач с Дачником гоняются». «Ну-ка, брат Ветер,— говорит Гром,— слетай, узнай в чем там дело, да помоги, если надо».— «Это я с большой охотой»,— отвечает Ветер. Слетел с гор, к пруду полетел... гм... гм... Ну вот, к пруду, значит, подлетел...

— Ну, подлетел, подлетел, дальше,— подтолкнул его дядюшка Оградник.

— Не толкайся! Что было дальше, не видел, а со­чинять небылицы не привык...

— Да как же ты самое главное просмотрел? — рас­строилась бабушка Жасминна.

Дедушка Скрыши виновато втянул рожки.

— Так ведь он там такую пыль поднял — света белого не видно! А потом вернулся к Грому с Молнией: «Дело сделано,— говорит.— Помог!» А чем помог...

— Помог, чем мог! — снова хихикнул кто-то. — А хо­тите знать наверняка...

— Хотим! Хотим! — закричали все.

—... спросите дедушку Прудовика!

Так вот кто хихикал! Дедушка Прудовик, оказывается, давно уже сидел на кустике, но не как все, а с обратной стороны листка, так ему было удобнее, потому что в пруду он привык путешествовать вниз головой. Он проворно перелез на листок, и все увидели, что один бок у него коричневый, а другой, и правда, зеленый, а длинная, тоже зеленая, борода хоть и затрудняла его движения, зато, говорят, славно дурачила карасей, которые давно бы уже с удовольствием закусили дедушкой, если бы не принимали его за пучок водорослей.