Чтение онлайн

— От моей старушки Волнушки — всем поклон! — раскланялся он на все четыре стороны.— Жить не тужить, спешить — не смешить, ползать — не уставать, нас не забывать! А Завитку среди людей ума набирать­ся, да не зазнаваться... Что касается Теньтеня с сест­рицей Эхо — не могу не вспоминать без смеха!

— Ты из воды все вверх ногами видишь! — провор­чал дедушка Скрыши.— Что же там смешного, если воз­ле пруда...

— Растет лебеда! — подхватил дедушка Прудовик.— В лебеде — лебедята, у лебедят — утята, у утят — котята, у котят — мышки, дочки и сынишки.

Он был невозможный пересмешник и балагур. К каждому слову у него была пословица, ко всякой сказке — присказка, к любому разговору — поговорка, ско­роговорка, а то и вовсе не выговорка.

— Ну а если всерьез? — спросила бабушка Жасминна.

— Всерьез дело могло дойти до слез! — покачал головой дедушка Прудовик.

И вот, что он рассказал.

— Притомился, приустал Теньтень — куролесил-то поди, весь день. Вокруг пруда, как заяц, бегает-петляет, а Склочница его уже догоняет, Дачник в затылок дышит, Пьяница огнем пышет! А уж как левая нога Теньтеня об камешек споткнулась, тут ручища Богача кнему и протянулась. Сестрица Эхо ястребом на Богача налетала, то за руку его хватала, то под ноги ему кидалась, то в бородищу изо всех сил вцеплялась. Богачу — хоть бы хны, ловит Теньтеня уже за штаны. И тогда сестрица Эхо на сыру землю повалилась, к небу синему с такими словами обратилась: «Мамочка Молния! Гром-отец! Да помогите же вы, наконец! Ищем мы с Теньтенем эхо по белу свету, а эта компания решила сжить нас со свету! Братьев они уже совсем погубили, а теперь и на нас клювы навострили!» И тут в пруду вода взвол­новалась, на берегу трава зашепталась, откуда ни возь­мись — крепыш: щеки — мячи, губы — калачи, грудь таки ходит, вздымается, сам, как на дрожжах, поднимается. Встал, ноги в землю упер, речь такую повел: «Ну-ка, лебеди с лебедятами, да утята с котятами, а особо мышки, серые штанишки, розовые пятки, славные ребятки! Поскорее на землю бросайтесь, за что ни попало хватайтесь, лапами да хвостами цепляйтесь, лежите не поднимайтесь! Не задел бы я вас нечаянно — уж больно я парень отчаянный!» Тут он надулся, да как подул — первым делом Теньтеня от погони отдул. Потом Богача в шубу закрутил, Склочнице колеса восьмерками завинтил, Пьяницу два раза в пруд макнул, Дачнику пижаму на голову натянул. Да, видно, урок им не впрок — несутся вперед со всех ног. Пуще прежнего крепыш щеки надул, богатырскую грудь, как мехи раздул...

Тут дедушка Прудовик тоже начал изо всех сил дуть, показывая, как это делал Ветер.

— Дуй сильнее! — крикнул Завиток и сам тоже начал дуть, помогая дедушке Прудовику.

— Дуйте! Все дуйте! — крикнул дядюшка Салатник.

И вот все, кто был на кустике, начали дуть изо всех сил. Дул дедушка Скрыши. Дул дядюшка Изчулана. Дула тетушка Радужница. Дула нянюшка Янтарка. Дул дядюшка Водопадник. Дула тетушка Избеседки. Дула Барбариска с Ежевичкой. Дула даже бабушка Катушка из дупла. Цикады вертелись, как пропеллеры, бабочки и мотыльки махали крыльями. Паучок и тот дул, хоть его самого чуть не сдуло, потому что на кустике поднялся настоящий ветер.

— И тут вода в пруду помутилась! — перекрывая шум, крикнул дедушка Прудовик.— Трава-лебеда до самой земли наклонилась, пыльная буря небо закрыла, а наша компания над прудом воспарила! И пока он дул, парили они, кувыркались, друг за дружку цепля­лись, а как бросил дуть, так все четверо — головой в пруд!

При этих словах кустик огласился криками восторга и одобрения.

— А уж как на берег они выбирались, тут мы все до слез нахохотались! — закончил дедушка Прудовик.— Я как увидал, чуть кишочки не надорвал. Моя старушка на что уж сурова — от смеха мычала, словно ко­рова! А сазаны да караси, господи, помилуй-спаси, на дно повалились, за животики схватились, усами не колышут, жабрами не дышут, так и по сию пору лежат — кому надо — набирай хоть полный ушат!

— А маленькие мышки? — спросила Ежевичка.

— Обмочили штанишки! — ответил дедушка Прудо­вик.

Между тем, наступил вечер.

Пожелав друг другу спокойной ночи, дневные цветы сомкнули ресницы, а ночные, наоборот, проснулись и сказали: «Добрый вечер!» Жучки и букашки уложи­ли в кроватки из лепестков своих деток и тихонько запели им колыбельные. Даже дождевые черви в земле, узнав каким-то образом, что день кончился, бро­сили рыть свои бесконечные ходы и улеглись спать.

Только на жасминовом кустике по-прежнему царило оживление. Никто даже и не помышлял о сне. Ба­бушка Жасминна пригласила светляков, и они повисли на ветках, словно волшебные фонарики, осветив кустик призрачным голубым светом. В дупле у Катуш­ки тоже стало светло — это тлела гнилушка, которую она извлекала из сундучка только по большим празд­никам.

— Смотрите! Смотрите! — вдруг прошептал дядюш­ка Изчулана.

Все повернулись, куда он показывал— в маленькой угловой комнате, где почти никогда не включали свет, ярко горело окно.

— Это та самая комната, откуда убрали стол, этажерку и зеркало-трюмо,— шепотом, словно его могли услышать в доме, сообщил дядюшка Изчулана.— Что же там теперь?

— Очень легко узнать! — Ночная бабочка Павлиний глаз приникла к освещенному окну.— Мое люби­мое занятие — заглядывать в окна, хоть у людей это считается почему-то неприличным. Но ведь самые глу­бокие тайны, самые нежные слова и самые горячие поцелуи прячутся за окнами и за занавесками.

— Ну что, что ты там видишь? — нетерпеливо зашептал дядюшка Оградник.

— Увы, ничего достойного моего внимания, — отве­чала Павлиний глаз.— Детская кроватка, кружева, иг­рушки…

Она улетела, а на кустике поднялся настоящий переполох...

— У них уже все готово! Они могут явиться на каждую минуту!

Но тут паучок Паутинник напомнил, что Завитка ведь решили взять, когда он уснет, поэтому успокойтесь, успокойтесь, пока он не спит, его никто не тронет! Кроме того, сказал он, я могу протянуть паутинку от кустика к ручке двери — как только дверь откроется, мы сразу об этом узнаем.

Все подивились находчивости Паучка, а он тут же схватил паутинку и бросился тянуть ее, успев шепнуть бабушке Жасминне, чтобы, пожалуйста, были так любезны, не начинали без него.

Но он зря торопился. Паутинка уже была натяну­та и, пробежав, словно канатоходец, по этой тончай­шей воздушной дорожке, Паучок уже снова висел на кустике, приготовившись слушать, а здесь все никак не могли припомнить, что произошло в пещере.

— Ну что ж, так и быть, я расскажу вам, что там произошло,— появляясь из горлышка в черном вечернем платье с длинным шлейфом, сказала тетушка Избутылки.— Но предупреждаю: мой рассказ не для сла­бонервных...

Зная бутылочную тетушку, все зашевелились и за­двигались, покрепче приклеиваясь к листочкам, как матросы перед штормом. И по мере того, как она мед­ленно поднималась на кустик, волнение и беспокойство всё нарастали.

— О чем бы она ни говорила, даже о пирожных и бисквитах,— у меня мороз по коже! — шепнула на ухо тетушке Избеседки Радужница.

— Говорят, у нее было три мужа, и все трое умер­ли от разрыва сердца! — тоже шепотом ответила та.

Это были, конечно, чистейшей воды выдумки. В молодости тетушка Избутылки славилась красотой, но за­муж так и не вышла, хоть многие поклонники добивались ее руки. Дело в том, что ни один из ее женихов не смог пролезть к ней в горлышко, покинуть же бутылку, доставшуюся ей в наследство от деда, который плавал еще с пиратами, прилепившись к днищу их чернопарусного фрегата, она считала кощунством. Всю свою жизнь она прожила в этой черной старинной бу­тылке из-под рома, где даже днем было темно и страшно как в гробу, и куда маленькие улиточки заползали тайком от родителей подрожать и повизжать от страха. Никто не знал столько разных жутких ис­торий, как тетушка Избутылки, а уж рассказывать она их умела так, что даже у самых храбрых рожки, ухо­дили в ножки.

— Повторяю: мой рассказ только для крепких духом, продолжала тетушка Избутылки.— Нервных, Чувствительных и сентиментальных просим удалиться, потому что в пещере, куда пришли Теньтень с сестрицей Эхо, в этой мрачной сырой пещере, куда они. при­шли, в этой темной, жуткой, паутинной, летучемышей и лягушкохолодной пещере, куда они пришли, жил небритый, немытый, жестокий, злой, худой, прожорли­вый, кровожадный, глупый, толстый, наглый, лысый, тупой, лохматый, усатый, беспардонный и беспощад­ный,— она сделала паузу. — Мертвец!!!

На кустике все так и вздрогнули, дядюшка Изчулана, страшно боявшийся привидений и мертвецов, ми­ром втянулся в домик, а одна из бабочек лишилась чувств.

— Ну вот что — выглянув из дупла, проскрипела Катушка,— или рассказывай, как было на самом делe, или полезай назад в бутылку...

— Ладно, не мертвец, утопленник, — уступила тетушка Избутылки.

Но против утопленника решительно запротестовал дедушка Прудовик.

—Ну, тогда хотя бы разбойник! — умоляла тетушка.— Целенький, здоровенький, невредименький.