Чтение онлайн

Я закусила губу. Затем…

Глава 20

— Закройте глаза! — мой голос полный стыда и смущения прозвучал более хрипло, чем я ожидала. Зариан посмеялся, но все же отвернулся.

Дрожащими пальцами я стянула с себя мягкую ткань платья, оставив ее лежать на розовом камне рядом с его аккуратно сложенной одеждой. Воздух, теплый и влажный, обволок голую кожу, заставив вздрогнуть. Я прикрыла грудь одной рукой, другую бессмысленно опустив ниже живота, и, не глядя на него, быстро ступила в воду.

Тепло обожгло кожу, приятное и почти болезненное после внутреннего холода. Вода оказалась удивительно мягкой, минеральной, с едва уловимым ароматом. Я погрузилась по грудь, скрывшись в молочно-бирюзовой дымке, и отплыла к противоположному краю чаши, максимально отдаляясь от него. Камень под спиной был гладким и теплым.

Зариан наблюдал за мной полуприкрытыми глазами, на его губах играла та же хитрая улыбка. Он не пытался приблизиться. Просто наслаждался видом.

— Вот видишь, — произнес он мягко, — уже лучше. Мир не так враждебен, когда смотришь на него из теплой воды.

Я молчала, стараясь расслабить мышцы, но тело оставалось скованным. Его нагота, моя нагота, эта вынужденная близость — все было неправильно.

— Расскажи мне, — начал он, и его голос потерял игривые нотки, став более серьезным. — Как они тебя поймали? Мирангонцы. Эти жуки редко берут таких… хрупких гуманоидов без серьезного повода.

Я не хотела говорить. Но тишина здесь, в этой интимной обстановке, была еще тяжелее. Я заставила себя ответить, глядя на пар, стелящийся над водой.

— Я… не помню. Было утро. Я готовила завтрак. Моя кошка, Тучка, была со мной. Потом… провал. И я уже в клетке.

— Домашнее животное, — он покачал головой, будто это было дикостью. — И твой мир? Как он назывался? У нас обширные карты, архивы. Но твой генетический код… он вызывает сплошные вопросы. А твоя родная планета, — он сделал паузу, изучая мое лицо, — помечена в наших самых глубоких, самых охраняемых базах данных не просто как «неизвестная». Как «засекреченная». Уровень доступа — выше, чем у моего брата. Выше, чем у меня. Почему?

Слова «родная планета» ударили по мне, как электрический разряд. Вся осторожность, все опасения отступили перед вспышкой дикой, неконтролируемой надежды. Я приподнялась в воде, не обращая внимания на то, что обнажаю плечи.

— Засекречена? Значит… вы знаете, где она? Вы можете найти ее? Доставить меня обратно?

В моем голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что даже его маска на мгновение дрогнула. Он смотрел на меня долго, очень долго. Его взгляд скользил по моему лицу, по влажным от пара волосам, по линии плеч, выступающих из воды. В его глазах бушевал целый ураган мыслей: расчет, любопытство, то самое темное влечение и… возможность.

Тишина затягивалась, нарушаемая лишь тихим плеском воды и далекими, чужими птицами. Наконец, он медленно выдохнул.

— Возможно, — сказал он тихо, и это слово повисло в воздухе, сладкое и опасное. — У меня есть доступ к каналам, которых нет у моего брата. К архивам, о которых он даже не подозревает. Поиск планеты с таким грифом… это сложно. Дорого. Сопряжено с огромным риском.

Он сделал паузу, откинулся на камень, сложив руки на груди. Его глаза стали холодными, деловыми.

— Но все в этом мире имеет свою цену. Вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том… — он наклонился чуть вперед, и его голос стал шепотом, полным скрытой угрозы и обещания, — что ты готова предложить взамен?

Глава 21

Его слова повисли в теплом, влажном воздухе, тяжелые и ясные. «Что ты готова предложить взамен?»

Весь мой мир, который на секунду перевернулся от вспышки надежды, снова рухнул в бездну.

Я замерла, чувствуя, как горячая волна стыда заливает щеки, шею, грудь. Вода, которая секунду назад была успокаивающей, вдруг стала похожа на кисель, сковывающий движения. Я бессознательно опустилась глубже, почти по подбородок, пытаясь спрятаться.

Мозг лихорадочно работал.

Дом. Солнце. Сковорода на плите. Свой диван. Окно. Дождь. Настоящий дождь.

Жажда вернуться была физической болью, тоской, выедающей душу. Я уже зашла так далеко. Разделась перед ним. Вошла в эту воду. Ради чего? Ради призрачной возможности увидеть небо.

И вот она, цена. Ясная, недвусмысленная. Не деньги. Не услуги. Он смотрел на меня, и в его глазах читался именно тот обмен, который он имел в виду. Тот, на который он намекал с самого начала. «Украшение». «Редкость». Теперь — награда за исполнение желания.

Но я… я не такая. Голос, тихий и непоколебимый, поднялся из самой глубины, из того места, что осталось нетронутым всеми этими кошмарами. Правильная девочка из правильной квартиры, которая верила в любовь, в уважение, в то, что свое тело не отдают, как плату за проезд. Даже если этот проезд — домой.

Стыд и отвращение к самому предложению смешались с отвращением к себе — за то, что я вообще оказалась в этой ситуации. За то, что мое молчание, моя нагота могли быть восприняты как согласие. Глаза наполнились предательскими слезами, и я резко отвела взгляд, уставившись на бирюзовую рябь у своих рук.

— Я… — голос сорвался, став хриплым шепотом. — Я не знаю. Я не… У меня ничего нет.

Это была правда. У меня не было ничего, кроме самой себя. И мы оба это понимали.

— У тебя есть ты, — его голос прозвучал мягко. Он не настаивал. Не давил. Просто констатировал факт, позволяя ему работать, разъедая мою волю. — Ты — единственная валюта в этой игре, которая имеет для меня ценность. Подумай. У тебя есть время. Но не слишком много. Как только Зориан закончит свои скучные дела, твоя маленькая экскурсия закончится. И с ней… исчезнет и эта возможность.

Он снова откинулся, закрыл глаза, демонстрируя полное спокойствие и контроль. А я осталась сидеть в теплой, целебной воде, которая внезапно стала похожа на самую изощренную пытку. Выбор, который он давал, был хуже, чем его отсутствие. Потому что это был выбор между потерей себя здесь и сейчас — и потерей надежды навсегда.

И я не знала, что выбрать. Я просто сидела и дрожала, чувствуя, как границы того, кем я была, размываются в горячем, минеральном тумане.

Его спокойное ожидание, это уверенное молчание, будто моя душевная борьба была для него лишь забавным спектаклем, стало последней каплей. Стыд сменился яростью. Чистой, освобождающей яростью.