Железный марш
Шрифт:
Войдя в церковь, Игорь Николаевич незаметно встал в уголке и, опустив голову, неподвижно простоял так до конца службы. Он пытался, как водится, вспомнить все свои грехи. Но было их так неизмеримо много, что мысли его сами собой разбегались и путались, а душою вновь поневоле овладевало смятение.
По окончании службы, заставив себя наравне со всеми подойти к кресту, Игорь Николаевич растерянно взглянул на молодого благообразного священника — совсем еще мальчишку, с мягкой русой бородкой и ласковыми голубыми глазами.
— Батюшка… Мне бы того… Поговорить с вами надо…
— Одну минуточку, — любезно кивнул тот. И, отпустив с благословением последнюю старушку, всецело обратился к нему, готовый выслушать и утешить:
— Так что у вас, милый человек?
Игорь Николаевич на мгновение опешил. Никто никогда не называл его так искренне и нелицемерно — «милым человеком». Ибо таковым он попросту отродясь не был. А был… О Господи, как же трудно об этом говорить…
— Вопрос у меня к вам… Личный, — смущенно начал Широков. — Ответьте мне прямо: может человек спастись, если он… Если он очень, очень грешен?
Молоденький священник неожиданно по-отечески положил ему руку на плечо и сказал:
— Велико милосердие Божие. И на все святая воля Его…
— А что ж мне надо делать, чтобы… получить прощение? — дрогнувшим голосом спросил Широков.
— Покаяться, милый человек, — озабоченно и твердо произнес священник. — Покаяться, и немедленно…
Игорь Николаевич сокрушенно вздохнул.
— А Он… Он правда может меня простить?
— Простит. Непременно простит! Ибо сказано: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»! Но без покаяния нет и прощения…
— Да… Я понимаю… Все понимаю…
— Так как же? Принять мне у вас исповедь?
Игорю Николаевичу неожиданно стало тесно, будто проклятая змеюка вновь железными тисками сковала его душу и тело.
— Да! — судорожно ослабив галстук, тяжело выдохнул он. — То есть нет. Я еще не готов. Мне… Я должен подумать…
— Подумайте! Непременно подумайте! Обо всей своей жизни. — Рука священника на плече Игоря Николаевича вдруг неожиданно сделалась очень тяжелой и властной. — Только прошу вас — не откладывайте… Ради вашего спасения — не отказывайтесь от исповеди! А лучше всего приходите ко мне завтра. Да-да, прямо завтра в это же время. Сможете?
— Смогу, — стиснув зубы, решительно кивнул Широков. — Я приду. Обязательно приду к вам… Завтра. — Нетерпеливою рукой вынул из внутреннего кармана пиджака туго набитый бумажник, выгреб из него целую пачку новеньких стодолларовых купюр и воровато сунул в изящную руку этого удивительного бородатого мальчишки. — Вот, возьмите это. Я хочу пожертвовать… На восстановление храма…
У ошеломленного священника невольно перехватило дыхание. Вместо ответа он величественным жестом молча благословил Игоря Николаевича и троекратно поцеловал его как брата.
— Вы это… помолитесь за меня, батюшка…
— Непременно помолюсь, милый человек… Мы все будем за вас молиться!
Выходя из церкви, Игорь Николаевич с подступившим к горлу мучительным комком щедро раздал толпившимся в притворе убогим старушкам всю оставшуюся зеленую мелочь — какие-то жалкие полтинники, двадцатки, десятки. Явно не ожидавшие столь щедрой милостыни, те со слезами бросились его благодарить, называли «сыночком», «голубчиком», «родненьким», благословляли и желали мирно здравствовать. А одна растроганная горемыка даже поцеловала Игорю Николаевичу руку…
Уже в машине, когда они снова повернули на Тверской бульвар и стремительно понеслись вниз, к Новому Арбату, сосредоточенно молчаливый Горобец настороженно покосился на него и, как показалось Широкову, с живым человеческим участием негромко спросил:
— Ну как, Игорь, полегчало?
— Да вроде, — вздохнул Игорь Николаевич. И тотчас отвернулся к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза бессильные слезы. Подумать только — ведь он никогда в жизни не боялся смерти!
Улица Академика Билюгина
Еще не вполне ожившая после очередной бессонной ночи, Наташа блаженствовала в огромной ванне, когда неожиданно заверещал сотовый телефон.
По правде говоря, было это ужасно некстати. Очень уж не хотелось вылезать из бодрящей прохладной воды с живительным настоем душистых трав, в которой обычно по утрам она смывала с себя всю липкую скверну минувшей ночи. Но ничего не поделаешь. По мобильному телефону звонил Наташе только он — ее нынешний покровитель, который щедрой рукой подарил ей не только сам телефон, но и эту замечательную квартиру, с не менее замечательной обстановкой. В общем, и рада бы не отпереть, да хозяин стучит…
Неохотно выбравшись из ванны, Наташа гибкой, чувственной походкой, с одним изящным золотым крестиком на шее, прошла в спальню, где лежала на туалетном столике злополучная трубка. Господи, ну что ему могло понадобиться в такую рань?!
— Хелло! — мелодично пропела она, ожидая услышать в ответ твердый, с легкой хрипотцой, знакомый самоуверенный голос. Но в трубке внезапно раздался другой — дряблый и странный, принадлежавший, казалось, совершенно иному человеку.
— Привет, зайка… Извини, что разбудил…
«Чудеса! — с изумлением подумала Наташа. — Оказывается, он и такие слова знает!»
— Игореша, милый, как же я по тебе соскучилась, — томно вздохнула она. И добавила озабоченно: — Что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю. Опять какие-нибудь неприятности?
— Худо мне, Наташка. Очень худо, — сдавленно ответил Широков, в кои-то веки назвав ее по имени. — В общем, мне надо тебя увидеть. Срочно…
— Боже мой! Да что случилось? Ты заболел? Или что-нибудь дома?
— Потом, зайка, потом, — перебил Игорь Николаевич. — Не могу я об этом по телефону. Ты скажи, что, если я… если я прямо сейчас к тебе нагряну?
— Игоречек! Миленький! — не на шутку встревожившись, залепетала Наташа. — Конечно, приезжай! И немедленно! Я помогу тебе! Я… Я все для тебя сделаю!
И отчасти это была правда.
— Спасибо, зайка, — облегченно вздохнула трубка. — Спасибо…
Наташа вернулась в ванную с тревожным чувством. Таким он еще никогда не был. И должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы ее несокрушимый ковбой, самый крутой мужик, какого она когда-либо знала, превратился вдруг в такую безнадежно вздыхающую тряпку!