Железный марш
Шрифт:
Эта, надо отдать ей должное, была все-таки на редкость красива и обаятельна. Всякий раз, проходя мимо Марьи Сергеевны, приветливо с нею здоровалась, получая в ответ лишь неодобрительный молчаливый кивок. Однако не обижалась и ежедневно продолжала здороваться. А уж как она одевалась! Какие носила украшения! Словом, женщина по призванию. Недаром к ней такие «буржуи» ездили…
Сейчас возле машины терпеливо дожидались хозяина и скучали двое плечистых бритоголовых парней в безукоризненных серых костюмах. Еще двое поднялись с ним в подъезд и, пока босс приятно проводил время с этой, несли дежурство в специально арендованной по соседству двухкомнатной квартире. Такие уж у них нравы, у этих господ.
Пригревшись на солнцепеке, Марья Сергеевна понемногу успокоилась, и мысли ее постепенно вернулись в идейное русло. Скоро, скоро, голубчики, предстоят нам очередные президентские выборы. И тогда уж она вместе с товарищами по борьбе скажет свое веское слово всем этим ненавистным «оккупантам»! Крепко скажет — топором не вырубишь! А пока суд да дело, нужно будет хорошенько подготовиться к ближайшему коммунистическому митингу. Смастерить из оберточной бумаги, которую Марья Сергеевна подбирала возле мусорных баков, хлесткий транспарантик и любовно наклеить на кусок картона цветной фотопортрет любимого вождя…
Об этом она и размышляла потихонечку, когда одна из стоявших неподалеку машин вдруг разразилась истерическим воем сирены да так и вопила, проклятая, угомону на нее нет, добрых минут пять. Внезапно из подъезда послышался какой-то непонятный шум, топот бегущих ног и затем, едва не налетев на заинтересовавшуюся этим Марью Сергеевну, ошеломленно выскочил оттуда давешний телефонист, только почему-то без «дипломата». Зыркнул страшными глазами по сторонам и сломя голову бросился вдоль стены к соседнему подъезду.
— Стоять! — рявкул ему вслед один из скучавших возле черного лимузина охранников. — Стоять, мать твою!
Но вместо ответа тот неожиданно выхватил из-под рабочей своей ветровки длинный такой пистолет и — хлоп! Хлоп!
У Марьи Сергеевны даже дыхание перехватило. А бритоголовый охранник, коротко вскрикнув, вдруг опрокинулся навзничь и, зажимая руками кровавое пятно на животе, мучительно скорчился на асфальте. Одновременно его напарник, молниеносно вскинув оружие, хладнокровно прицелился в спину бегущему телефонисту и… Оглушенная, Марья Сергеевна успела только заметить, как тот на мгновение всплеснул руками, угловато споткнулся на бегу и рухнул замертво лицом вниз.
— Любимый, родненький, не уходи! — умоляла его Наташа. — Побудь, пожалуйста, еще немного… Ох, что-то сердце у меня ноет. Не к добру это. Не к добру…
— Пустяки, зайка, — улыбнулся Широков. — Просто ты переволновалась. — И на прощание нежно поцеловал девушку.
— Нет! Не пущу! — отчаянно прижавшись к нему, вдруг воскликнула Наташа. И лицо ее на мгновение сделалось страшным, точно перед ее внутренним взором неожиданно предстала какая-то ужасная картина. — Не ходи! Я чувствую… чувствую! Там… Смерть вокруг тебя бродит…
— Что ты? Ну что ты, заинька? — принялся успокаивать ее Игорь Николаевич. А у самого тоже закрался в сердце холодок. — Какая смерть? Да мы с тобой до ста лет жить будем! Цыганка мне как-то нагадала, — неумело солгал он. — Ну успокойся. Правда. Мне пора идти…
Едва ли не силой высвободившись из ее объятий, он наконец вышел за порог, где уже поджидали возле лифта его добры молодцы, и, обернувшись, в последний раз взглянул на Наташу.
— Я вернусь к тебе сегодня. На всю ночь, — уверенно заявил он. — И вообще буду теперь жить здесь. У тебя. Пока свою благоверную из дома не вышвырну… Пока, заинька. До вечера…
Отчаянно глядя на него полными слез, умоляющими глазами, Наташа медленно и обреченно осенила его крестным знамением. А он, неуверенно улыбнувшись, поспешил уйти, чтобы только не видеть этих пугающих невозможных глаз. Да что они все сегодня, с ума, что ли, посходили?
Лифтов в подъезде было два: обычный и грузовой. Игорь Николаевич с охраной неизменно пользовался тем, что поменьше. Но сейчас тот почему-то оказался занят. И пришлось воспользоваться подоспевшим грузовым.
Войдя в кабину, он с облегчением поправил галстук. Внушительно кашлянул, дабы придать себе неизменно внушительный вид. И сразу почувствовал себя прежним Широковым — бесстрашным и несгибаемо крутым. После этого визита он вообще ощущал во всем теле необычайную легкость, будто разом помолодел на десять лет и наконец-то сбросил с плеч давившее его в последние дни непосильное бремя смертельной опасности. Наташа буквально возродила его, словно живая вода. И, омывшись в ней, он твердо принял решение безотлагательно жениться на этой девушке. А там, может быть, найдутся силы и начать, как говорится, новую жизнь… Но как же ему все-таки быть с исповедью? Неужели придется открыть свою грешную душу совершенно постороннему и, быть может, не вполне надежному человеку? В сущности, самому подписать себе приговор… Вот это действительно была задачка не для слабонервных. Нет, пожалуй, все-таки придется идти. И не только потому, что он обещал это молодому батюшке. Но главное — потому что обещал и Наташе. А обмануть ее Широков теперь уже просто не мог.
«Заинька моя, заинька… — с нежностью думал он, спускаясь в лифте. — Все будет хорошо. И все у тебя будет. Семья. Дом. Дети… И конечно, никаких больше танцев. Отныне с этим покончено. Раз и навсегда…»
На четвертом этаже кабина неожиданно остановилась. Очевидно, кто-то заранее нажал здесь кнопку вызова. А когда откатилась широкая дверь, Игорь Николаевич увидел невысокую симпатичную девушку в скромном платьице с наброшенной поперек согнутой в локте руки легкой ветровкой. Лица ее он так и не разглядел, потому что на незнакомке были большие солнцезащитные очки. Но зато сразу оценил обаятельную улыбку, которой она наградила Игоря Николаевича и его верных молодцев. Но почему-то не решалась войти.
— Что, братцы, возьмем эту красотку? — обернувшись к ним, небрежно усмехнулся Широков. И вдруг с изумлением заметил, как меняются на глазах лица его охранников, мертвеют и вытягиваются от неожиданности и ужаса.
Удивленный этим стремительным превращением, он тотчас резко повернул голову, но… Никакой улыбчивой девушки на площадке четвертого этажа больше не было! А вместо нее Игорь Николаевич Широков вдруг с отчаянием обреченного воочию узрел свою смерть…
Останкино
День
— Старуха, ты не представляешь, какая это была для меня трагедия! — доверительно жаловался Никитин, заливая свое горе великолепным коньячком.
Оба сидели в стильном кабинете Никиного «верховного» продюсера, куда тот пригласил ее ненароком заглянуть, чтобы, как всегда, посетовать на свою разнесчастную жизнь. Была пятница. Еще один сумасшедший день наконец-то подходил к концу. Большую часть студийных проблем Ника уже благополучно сбросила с плеч. Так что искать ее по всему телецентру в принципе было некому и незачем. И теперь, устроившись рядом с Никитиным на массивном кожаном диване, она терпеливо принимала у него очередную горькую исповедь.
Жаловаться Никитин умел и любил. Порой Нике даже казалось, что этот солидный, без малого сорокалетний мужчина так навсегда и остался вечно обиженным, чувствительным мальчиком, который неизменно нуждался в том, чтобы его то и дело сочувственно гладили по головке. Жаловался он решительно на все: начиная от непосильной работы, которой, к слову сказать, уделял в день едва ли больше полутора часов, до непосильного душевного одиночества, вызванного перманентными конфликтами со своими многочисленными женами и любовницами; в крайнем же случае жаловался на ненавистных инспекторов ГАИ либо на погоду…