Чтение онлайн

— Да, я крутая, — горько усмехнулась Ника. — Круче некуда…

— И все-таки?

— Не знаю, устала, наверное, — неумело солгала она. — До сих пор вся эта жуть перед глазами стоит. Бр-р!

— Да уж — неповторимо устойчивые впечатления…

— Знаешь, — доверительно призналась Ника. — Наверное, я просто дура… В общем, по-дурацки я как-то живу. Кручусь целыми днями как белка в колесе. И все кругом суетятся, как мухи, и гудят, гудят, гудят… А прихожу домой — и вдруг такая пустота! И никто — никто меня здесь не ждет. Никому-то я не нужна… — Ника сокрушенно вздохнула, глотнула еще коньячку и задумчиво сказала: — Может, мне собаку купить?

— И камин… Обязательно растопи камин, — усмехнулся Виталька. — Чтоб было совсем как у Бунина… — И вдруг укоризненно произнес, глядя ей прямо в глаза: — Рожать тебе надо, старуха. Рожать. Пока не поздно…

Ника мучительно стиснула зубы.

— Нет… Не надо об этом… — встряхнула смоляными волосами. Взяла себя в руки. И деловито спросила: — Так что ты хотел мне сказать насчет передачи?

— Ничего особенного, — пожал плечами Виталька. — Вышло у тебя клево. Только очень уж в лоб. А «сундуки» этого не любят.

— Плевала я на твоих «сундуков», — небрежно отмахнулась Ника.

— А если ненароком накатят на тебя телегу за клевету?

— И на телегу я тоже плевала!.. И потом, кто накатит-то? Мертвые, как известно, не только не потеют, но и не кусаются, — в стивенсоновском духе отшутилась Ника.

— Мертвые-то не кусаются. А вот их живые и нежно любимые родственники еще как…

И Виталька вкратце рассказал ей то, что ему удалось сегодня узнать о ближайших родственниках погибшего.

— Но все это, конечно, фигня… Понимаешь, я хотел тебе сказать… В общем, зря ты насчет этой новой книги в эфире сморозила.

— Почему зря? Олежке же нужна реклама?! Так чего, спрашивается, ждать?

— Реклама нужна, — насупился Калашников. — Но ведь книга-то еще не вышла… И потом, кажется, он хотел опубликовать ее после того, как этим делом займется прокуратура.

— А разве она, вернее, ты еще не занялся?!

Виталька задумчиво кивнул.

— Влип по самые ягодицы… А ты все равно зря. — Глаза его были очень серьезны, когда он взглянул на Нику. — Дело это действительно нешуточное. Одним словом, всякое может ненароком произойти. В том числе и с тобой…

— Ты что же, намекаешь, что я его подставила? — в свою очередь обиделась Ника. А в глубине души не на шутку испугалась за Олежку: «Правда, что же это я, не подумавши, сморозила, идиотка?!»

— Не обижайся, старуха, — со вздохом сказал Виталька. — Я ведь не просто так сдуру языком болтаю… Тут, блин, такая гнусная картина открывается…

— Может, наконец, расскажешь, что ты сегодня раскопал?!

— Только не сейчас, — решительно отрезал Виталька. — Не хочу поганить этой блевотиной такой, гм, романтический вечер. И вообще, это тайна следствия. Я и так уже схлопотал по балде за то, что тебя с твоими архаровцами со студии вызвал…

— Виталик, миленький, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна! — оживилась Ника. — Это же моя лучшая передача! — И она нежно положила свою руку поверх его руки.

— Благодарна, говоришь? — усмехнулся Калашников. — И на какую же форму благодарности я в таком случае могу рассчитывать?

Ника смущенно опустила глаза и попыталась убрать руку, но он тотчас накрыл ее своею.

— Ты что, не наелся, что ли? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Наелся. До отвала. А десерт? — как выражаются пошляки.

— Ну чего ты, в самом деле, как маленький?

— Ага. Как мальчишка. И вообще, трахомания у меня, — Виталька горько усмехнулся и сокрушенно вздохнул. И неожиданно признался с горечью: — Прости, старуха… С этой собачьей работой совсем в монаха превратился. Даже и не помню, когда в последний раз этим занимался.

— Виталик, миленький. — На глаза Нике навернулись слезы. Оказывается, они были товарищами по несчастью! — Бедненький мой, хороший… Знаешь, а я ведь… Я ведь тоже…

И тут Ника натурально заплакала. Заплакала без всякого стыда и совести. От тоски, усталости, пустоты. От вечного неизбывного своего одиночества. От того холодного ужаса перед невыразимой жестокостью и бессмысленностью жизни, которые она невольно испытала сегодня. От всего… Эти невыплаканные слезы копились в ней очень, очень давно. Порой они начинали душить ее. Но так и оставались невыплаканными. Потому что не привыкла она хныкать. Да и не было рядом подходящего мужского плеча, чтобы вот так просто упасть на него и дать наконец себе волю.

Впрочем, похоже, теперь такое надежное плечо у нее появилось. И не только плечо, но и все остальное. Например, руки. Господи, какие руки! Что они с ней делали!.. И губы. Эти нежные, бесстыдные губы! Ой, мамочка! А! О… Боже мой, какое блаженство!..

Через полчаса, разомлевшая и умиротворенная, чувствуя необыкновенное облегчение и освежающий прилив сил, какой нередко испытывают женщины после любви, Ника раскинулась поперек своей широкой постели, машинально продолжая ласкать благодарными пальцами мускулистое Виталькино тело.

— Ну что, старая, теперь поясницу не ломит? — отдуваясь, пошутил он.

Ника блаженно застонала. Она чувствовала себя заново родившейся, словно птица феникс. И просто не находила слов, чтобы выразить свое состояние.

— Я улетела, — наконец выдохнула она. — Как в тот раз, когда эта шалава меня с самолета сбросила…

— Какая шалава? С какого самолета? Старуха, ты что, бредишь?!

— Прости, милый, но, кажется, мне надо пи-пи, — прошептала Ника и, жеманно поеживаясь, выскользнула из его объятий.

Вернувшись в спальню, она сладострастно потянулась, буквально кожей чувствуя, как он с наслаждением наблюдает за ней в полутьме, затем, включив интимный сувенирный ночничок, чтобы Виталька мог полюбоваться ею как следует, сделала несколько лебединых танцующих па и принялась копаться в своих магнитофонных кассетах.

— Ты что потеряла-то? — шепотом спросил он.

— Сейчас, сейчас. Подожди… Ах вот, нашла!

Вспыхнув разноцветными огоньками, чуть слышно загудел огромный музыкальный центр. И вскоре из расставленных на серванте мощных колонок тихонько полилась чарующая, божественная мелодия Франсиса Лея из «Антидевственницы». (Ника про себя называла ее «Посвящение в Эммануэль».) Под эту колдовскую мелодию, располагавшую не к торопливым кроличьим ласкам, но к размеренному, утонченному наслаждению, Ника, что уж греха таить, любила заниматься любовью. Она заводила и раскрепощала ее, пробуждая самые дерзкие и лирические сексуальные фантазии. Нечто подобное Ника намеревалась исполнить и теперь, если бы Виталька сдуру весьма прозаично не заявил:

— Слышь, старуха, а не принесешь ты мне холодного пивка?

Разумеется, она принесла. И кое-какие остатки со своего романтического стола тоже захватила. Но настроение было решительным образом испорчено. И Ника, как была — нагишом, вышла на балкон покурить.

Усевшись в неизменно стоявший там уютный шезлонг, в котором ей по утрам иногда удавалось позагорать, она забросила стройные ноги на перила, пыхнула зажигалкой и жадно затянулась. На двенадцатом этаже, где жила Ника, было, надо признаться, довольно прохладно. И похоже, собирался дождь. И как будто уже накрапывал. Но она, изрядно разгоряченная этой вулканической вспышкой страсти, ничего не замечала и с закрытыми глазами продолжала кайфовать, слушая доносившуюся из спальни божественно развратную мелодию.