Железный марш
Шрифт:
Народу было немного. Гроб предварительно удалил из каминного зала всех посторонних и выставил снаружи охрану. Вскрыть завещание и огласить его, дав бумаге законную силу, должен был незаменимый Иван Лукич Сиромаха, персональный нотариус семьи Широковых, пожилой лысеющий мужчина с бегающими мышиными глазками, похожий на проворовавшегося бухгалтера.
Сам текст завещания не вызвал у большинства из присутствующих особого удивления. В сущности, его без труда можно было предугадать. Отвалив изрядный кусок различным благотворительным организациям, среди которых почему-то оказался и захолустный монастырь под Ярославлем, расположенный неподалеку от той деревушки, где родился отец Игоря Николаевича, он поделил все свое движимое и недвижимое имущество на три приблизительно равные части, доставшиеся соответственно всем трем членам семьи покойного завещателя. А поелику двое из них до сих пор числились несовершеннолетними, то временно распоряжаться их долей наследства было поручено молодой вдове, которая и назначалась единственной и главной опекуншей осиротевших Феди и Кати.
Именно этот пункт завещания и вызвал у девушки совершенно неуместную и отчаянную вспышку неукротимого гнева. С пронзительным воплем: «Ах ты стерва! Это ты! Ты его убила!» — Катя набросилась на бедную Елену Витальевну точно разъяренная пантера. И если бы не вовремя подоспевший Гроб, наверняка выцарапала бы своей опекунше глаза. Скандалистку попытались урезонить. Сперва уговорами, а затем более жесткими мерами. Но в девчонку, казалось, вселился бес. С пеной у рта и выкатившимися от бешенства глазами она исступленно вопила, крушила все, что только попадалось под руку, и с какой-то поистине нечеловеческой силой расшвыривала от себя здоровых и плечистых мужиков. Не помогло даже вмешательство дежуривших за дверью охранников.
Побоище продолжалось с переменным успехом до прибытия специальной машины «скорой психиатрической помощи», которую под шумок вызвал Горобец. Четверо санитаров (благо они были настоящими профессионалами) довольно ловко и быстро управились с Катей, вкатив ей лошадиную дозу аминазина. Затем связанную по рукам и ногам, бесчувственную девушку перенесли в одну из комнат, на окно которой была в тот же день оперативно приварена крепкая решетка, и поместили там под замок. Состояние больной было признано очень серьезным. Однако помещать ее в стационар временно не стали, ограничившись домашним лечением. Решить же дальнейшую судьбу Кати в скором времени должна была авторитетная врачебная комиссия из маститых спецов современной психиатрии, которую в срочном порядке собирал Горобец.
Так она и лежала уже второй день, окруженная непроницаемой стеной всеобщего отчуждения и самыми противоречивыми слухами. Время от времени больная приходила в себя. Что-то невнятно бормотала спекшимися губами. И, получив очередной укол благотворных «витаминов», как выражался на своем жаргоне ее лечащий врач, снова надолго проваливалась в беспамятное небытие.
И опять был только песок, песок, песок… И пронзительное жгучее солнце… И мертвая бесконечная пустыня, по которой она брела неведомо куда и потеряв счет времени…
Востряковское кладбище
Был чудесный морозный зимний день, совсем как в знаменитом стихотворении. Светило яркое солнце. От блеска его искристых осколков на хрустящем снегу немного щипало глаза. А холод, что называется, пробирал до костей. Но у них все равно было прекрасное настроение. Хотелось смеяться и чудить. И они смеялись и чудили с тем беззаботным азартом, который обуревает порой семнадцатилетних студентов-первокурсников.
Оба, конечно, сбежали с лекции. Кажется, это была нелепейшая и скучнейшая гражданская оборона, которую им зачем-то читали в университете. Сбежали без всякой цели. Просто потому, что у них было хорошее настроение и не хотелось портить его ни ядерными вспышками, ни химической атакой. Вскочили, чтобы погреться, в подкативший троллейбус и вскоре оказались в Парке Горького.
Несмотря на лютый мороз, там было довольно много гуляющих и даже работали некоторые аттракционы, в частности — огромное колесо обозрения. Именно на это колесо они сдуру и забрались, прихватив с собою для разогрева бутылку шампанского. И вскоре оказались на самой верхотуре, на виду у всей заснеженной и прекрасной Москвы. Было очень весело. Распивая шипучку прямо из горлышка, оба безудержно смеялись и чудили. Олежка, тогда еще худенький, застенчивый юноша в забавных роговых очках, придававших ему вид заправского отличника, так раздухарился, что, стоя в шаткой качающейся люльке, принялся во все горло орать стихи: «Здравствуй, милая подружка! У меня с собой чекушка! Здравствуй, милый мой красавчик! У меня с собой мерзавчик!» — популярную и порядком антисоветскую поэму Бродского насчет выпивки на лоне природы… Слушая его звонкий мальчишеский голос и обливаясь шампанским, Ника просто умирала от хохота. Этот скромный тихоня оказался на деле таким замечательным парнем! Но самое интересное заключалось в том, что между ними ничего не было. Ни тогда, ни после. Ровно ничего, кроме доброй и искренней дружбы…
И сейчас, прижавшись щекою к стволу тихо шелестящей березы и наблюдая издалека за похоронами старого друга, Ника почему-то вспомнила именно этот забавный эпизод из их бесшабашного студенческого прошлого, вспомнила и едва удержалась от того, чтобы не разреветься. Она так и не смогла заставить себя приблизиться к собравшейся у отверстой могилы притихшей и многолюдной толпе тех, кто знал и любил Олежку при жизни и теперь пришел проводить его в последний путь. Это было выше ее сил: увидеть его холодное, безжизненное лицо, и распухшие от слез потерянные лица Динки и Олежкиной матери, и суровые — его многочисленных друзей и коллег-журналистов, многие из которых считали Нику виновницей этой трагической смерти…
Отзвучали прощальные речи. Сухо затюкали по крышке гроба молотки. Нестройно и плаксиво загундосили медные трубы похоронного оркестра. И вскоре многолюдная толпа, окружавшая обложенную венками свежую могилу, потихоньку начала расходиться…
Когда рядом с ней не осталось больше ни одного человека, Ника осторожно вышла из своего убежища и, шатаясь, приблизилась к этой дорогой могиле.
«Удальцов Олег Анатольевич. 1966–1996» — гласила небольшая черная табличка, прикрепленная на временном деревянном обелиске, выкрашенном в кроваво-красный цвет.
Ника почувствовала, как сердце у нее мучительно сжалось от непосильных боли и скорби. А на память сами собой пришли пророческие слова Христа из незабвенной рок-оперы, которую они с Олежкой неизменно любили: «Время мое на исходе. Так мало осталось сделать. Никогда мне не будет сорок. Только тридцать — навеки тридцать…»
По лицу ее струились горячие слезы. Но она этого не замечала. Прижимая руки к груди, Ника долго стояла у могилы с закрытыми глазами и тихо шептала ему, точно он мог ее услышать:
— Прости меня, Олежек… Прости…
Потом зачерпнула ладонью немного влажной земли. Поцеловала ее. Осторожно пересыпала в маленькую коробочку из-под крема. И спрятала в сумочку. Глаза ее на мгновение вспыхнули зловещим огнем. Стиснув зубы, Ника поклялась над свежей могилой:
— Спи спокойно, Олег… Я отомщу за тебя…
И, не оборачиваясь, зашагала к выходу с кладбища.
— Ты что задумала? — вдруг произнес у нее за спиной угрюмый мужской голос.
Ника резко обернулась.
Это был Славка Половцев. Бледный, с пронзительными серыми глазами, в потертой кожаной куртке военного летчика поверх черной водолазки, такой же, как у Высоцкого в роли Гамлета. Похоже, он уже давно бесшумно шагал за ней по пятам, а Ника даже не заметила этого.
— Что?
— Чего задумала, спрашиваю, — буркнул Славка.
— Не знаю… Еще не знаю… Но что-то я обязательно сделаю. Я должна…
— Чепуха… Выбрось это из головы, — взяв ее под руку, сухо отрезал «есаул». — Хочешь, чтобы и тебя по соседству закопали?