Жена изменника
Шрифт:
Крауч уперся ладонями в стол и наклонился к Брадлоу:
— Наше дело — привезти Моргана живым. Этого хочет король. Не мертвым. Живым. Хочет казнить его в свое удовольствие, а чтобы сделать это по закону, то есть с общественного согласия, ему потребуются показания, данные перед надежным свидетелем. — Здесь он кивнул Бейкеру, который в свою очередь вежливо поклонился, как будто услышал комплимент.
— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал Брадлоу и протянул руку. — А теперь плата.
Крауч залез в другой карман и вытащил оттуда кожаный мешочек, полный монет:
— Здесь пятьдесят фунтов. Еще пятьдесят — по окончании дела... если привезем Моргана живым. То бишь по двадцать фунтов на каждого из пятерых, когда Морган окажется в Лондоне.
Брадлоу выдохнул сквозь стиснутые зубы и хотел взять деньги, но чья-то большая рука оказалась проворнее. Это Корнуолл рванулся вперед и накрыл мешочек своей лапой. Спрятав деньги в складках плаща, похожего на сложенный шатер, он медленно обошел стол и встал позади Крауча.
— Желаешь сказать последнее слово, Сэм? — спросил Брадлоу с совершенно бесстрастным видом.
Вскинув голову, он смотрел на Крауча в гробовой тишине.
Почуяв неладное, Крауч напрягся и смерил взглядом каждого из собравшихся. Он ощущал, как Корнуолл дышит ему в затылок. Краучу пришло в голову, что он единственный человек в комнате, которого здесь свободно называют по имени. Сам он знал собравшихся только по фамилиям — Брадлоу, Бейкер, Корнуолл и теперь Торнтон. Рука потянулась к заткнутому за пояс пистолету.
— Только то, что вы без меня далеко не уйдете. Говорю вам, да поможет мне Бог, наши темные переулки — это детские забавы по сравнению с тамошними дикими порядками.
— Traidor, — сказал Торнтон, что по-испански значит «предатель».
Мощный удар по затылку свалил Крауча со стула, моментально ослепив его. Он чувствовал, как Корнуолл шарит у пояса, а потом вытаскивает у него пистолет.
Крауч лежал на полу, в висках пульсировала жгучая боль. Он-то прекрасно осознавал жесткие условия существования в Новой Англии, невыносимую суровость природы, странное, грубое упрямство и неестественную гордость ее жителей, ежедневный всепоглощающий страх людей перед внезапным нападением дикарей. Взглянув на изысканную одежду Торнтона, он с горечью хмыкнул.
Голос Брадлоу доносился до него, как сквозь вату, урывками:
— Ты, конечно, можешь смеяться, Сэм, но глупо было якшаться с испанцами.
Крауч смутно разглядел очертания башмаков Бейкера, остановившихся на уровне его глаз, и большой кожаный мешок, который тот поставил у его головы.
— Но еще хуже, — закончил Брадлоу, — брать одновременно и деньги Блада. Интересно, какие секреты ты им передал?
Бейкер опустился на колени рядом с Краучем и начал извлекать из мешка инструменты заплечных дел мастера: блестящие острые вилы, штыри и коробочки, набитые гвоздями. Склонив набок голову, он обратился к Краучу почти с сочувствием:
— Ну что, начнем?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Марта сидела и смотрела на красную книгу в кожаном переплете, которую держала в руках. Последние слова, написанные ее нетвердой рукой, сливались или расползались на бессмысленные завитушки, грозившие и вовсе сползти со страницы. Пейшенс дала ей эту книгу несколько дней назад, чтобы учитывать расход и приход, думая вывести ее из состояния полной апатии, в которую Марта погрузилась с того дня, как на нее напали волки.
Вручая ей книгу, Пейшенс сказала с неестественно веселым видом:
— Даниэль отдал за эту книгу целый мешок трески. Смотри, какая она красная, прямо как кардинальская камилавка. На редкость хороша, правда? И посмотри, как цвет держится. Даже если возьмешь потными руками, и то не красится.
Но Марта не тронула книгу и никак не отреагировала на слова кузины — она безразлично сидела и смотрела в огонь. Тогда Пейшенс осторожно положила книгу ей на колени и на цыпочках вышла из комнаты.
Марта вновь взглянула на страницы и смогла даже разобрать слова:
«Получено сегодня. Письмо от Даниэля, написанное приходским священником в Молдене. Даниэль занят гужевыми перевозками по побережью от Бостона до Кейп-Энна. Вернется в мае и привезет с собой три штуки английского черного сукна с шелковистой отделкой двойной ширины, хлопковые фитили, один новый топор, кожу для упряжи, молодого петуха, потому что наш уже стареет и не столь охоч до кур...»
Внезапно у Марты появилось желание записывать самые обыденные вещи. Последние слова «охоч до кур» так и вертелись у нее в голове, словно эхо. Детские воспоминания о кружащихся перьях насмерть перепуганных куриц в курятнике пробудили еще одно, тягостное воспоминание о человеке, наклонившемся над ней и делавшем что-то ужасное, что и вызвало птичий переполох. У этого человека она когда-то жила. Она поняла тогда, что Бога в его бесконечном бытии никогда не отыщешь в том узком пространстве, куда заткнули испуганного ребенка. Марта смотрела, как чернила капают с пера, занесенного над страницей. Стряхнув мрачные мысли, она вновь макнула перо в чернильницу и продолжила: «Мужчины из молитвенного дома в Биллерике только и говорят что о Томасе и о волках. Женщины судачат о моем городском платье».
Звон монет, не раз считанных и пересчитанных на столе, где остались неубранные остатки ужина, нарушал тишину, царившую в общей комнате. Марта чувствовала, что все они — кузина, Томас, Джон и даже дети — поглядывают в ее сторону с сомнением и опаской. Понятно, что они беспокоятся за нее, потому что весь день после убийства волков она пролежала в постели в бреду и лихорадке. Ночью она проснулась и стала брыкаться и размахивать руками, стонать и звать на помощь, пока Пейшенс не перешла спать в ее комнату, время от времени накладывая ей на голову и шею холодные примочки.
Но внимание, с которым семейство Тейлоров приглядывало за Мартой, было, кроме того, вызвано и особыми опасениями, ибо ночные крики могли свидетельствовать о некотором помрачении рассудка или, что было бы еще печальнее, о начале безумия, происшедшего от заразы, внесенной волчьим клыком. Марта пощупала порез на губе, который уже начал аккуратно затягиваться без покраснения и распухания, хотя все равно останется шрам.
Лихорадки уже не было, но после ружейного выстрела Марта стала чуть хуже слышать, и слух все еще не восстановился, а звон в ушах весь день действовал ей на нервы, отчего она пребывала в раздражении и беспокойстве. Марта еще ниже наклонилась к книге и, прикрыв страницу свободной ладонью, быстро написала: «Мне все снится смерть, искалеченная плоть и тот, кто придет за мной в ночи. А я-то думала, что это воспоминание уже не вернется».
Она перечитала и нахмурилась. У нее не было намерения облекать в слова свои самые сокровенные мысли, и она уже поднесла руку, чтобы зачеркнуть написанное. Но вместо этого осторожно положила книгу на стол, решив позже стереть последний абзац или, еще лучше, вообще выдрать страницу.
Марта оглянулась, чтобы убедиться, что кузина на нее не смотрит. За столом продолжали звенеть монетами — Пейшенс перекладывала стопку шиллингов неровной чеканки. Раздосадованная такой нарочитой демонстрацией денег, Марта вдруг пробормотала: