Злой
Шрифт:
Когда семь лет назад в редакции появился пятнадцатилетний парень с посиневшими от холода губами, в одежде, сшитой из одеял для американских военнослужащих, Колянко сразу же им заинтересовался. Его самого удивлял этот интерес. Варшава переживала тогда полные трудностей первые зимы восстановления, зимы разбитого войной города. Столица пробивалась сквозь эти зимы, словно сквозь сокрушительный огонь великой битвы за жизнь.
Колянко сразу же увидел в глазах Кубуся какую-то искру, и это пробудило в нём тёплое чувство жалости. Парень был сиротой, потерял родителей во время войны. Где-то на Западных землях жили какие-то родственники. Но семья не была для Кубуся главным, на первом месте у него стояла Варшава. Трудно сказать, как формировалось это чувство в жизни пятнадцатилетнего мальчика, но несомненным фактом было то что Кубусь решил совсем не выезжать из Варшавы. Поклялся, что здесь его место, его сердце, его будущее. И остался. Зацепился за редакцию только что основанной газеты «Экспресс вечорни», бегал с разными поручениями: за клише в типографию, за оттисками, за сигаретами, булками и пивом. Со временем он стал необходимой принадлежностью редакции. Все его любили; большинство — за то, что не доставлял никому хлопот, был ловким, умелым, остроумным, деятельным — поистине дитя «Экспресса». Никогда он не надоедал, ни от кого ничего не требовал, всегда был готов оказать кому-то услугу и, что важнее всего, никого не обременял заботой о себе. Никто не задумывался над тем, спит ли Куба и где, ест ли Куба и что именно. На тёплую заботливую дружбу — такую, в которой нуждался Кубусь, ни у кого не оставалось времени. Ни у кого, кроме Колянко. Возможно, всё бы и закончилось смутной симпатией и доброжелательностью, если бы не Кубусь Неизвестно почему, парень очень полюбил Колянко. Сначала просто так, без всяких оснований — это другие журналисты приносили ему тёплые носки, банки консервов со свиным гуляшом, дарили билеты в кинотеатры и на матчи. Но Колянко с ним разговаривал. Каждую свободную минуту Куба проводил возле письменного стола Колянко; незаметно прокрадывался в комнату, где тот работал, жадно ожидая минуты, когда шумная, наполненная телефонными звонками и стуком пишущих машинок комната пустела и в ней воцарялась тишина.
Как-то, во время одного из бесконечных разговоров, глядя на раскрасневшиеся щёки и быстрые карие глаза Кубуся, Колянко неожиданно увидел в этих глазах нечто большее, чем забавную ловкую наглость и босяцкую сообразительность: под всем наносным, приобретённым в результате горького опыта и возможности убедиться в ничтожности и низости всего мира, скрывался светлый и пылкий юношеский энтузиазм. Где-то на дне этих глаз робко поблёскивали потаённые залежи честности, дружелюбия, душевной стойкости.
В тот день Колянко пошёл в книжный магазин и купил несколько книг; среди них были Прус и Джек Лондон, Жеромский и Диккенс. Дальше события развивались в ошеломляющем темпе, хотя и без особой помпы. Никто в редакции даже не знал, когда Кубусь сдал на аттестат зрелости и начал работать репортёром в отделе городской жизни. Никто, кроме Колянко. Прежде чем кто-то успел разобраться в том, что произошло, Кубусь стал завоёвывать славу.
……………………………………………………
……………………………………………………
Куба лежал на столе в отделе городской жизни, ел булку с колбасой и быстро просматривал текущую ежедневную и недельную прессу. Колянко стоял возле письменного стола, машинально читая объявления, приглашения и сводки.
— Кубусь, — отозвался наконец Колянко, садясь за письменный стол. — Послушай! Мы как заботливые садовники, у которых должны быть внимательные глаза и чуткие руки. Внимание, сынок, — в эту минуту я закладываю в твой мозг восковую табличку, словно чистую патефонную пластинку, без единого знака, и вырезаю на ней первую бороздку: Дзярский, Михал Дзярский. Не забывай это имя и фамилию и одновременно запомни, как они произносятся. Держи глаза и уши широко открытыми, и если в ближайшее время ты о нём что-нибудь узнаешь, старательно всё запиши на своей восковой табличке. Я хочу знать об этой фамилии и её владельце всё, что только смогут раздобыть два таких человека, как ты и я. Понял?
Кубусь серьёзно кивнул головой. В такие минуты он особенно ощущал, насколько сильное чувство связывает его с Колянко. Куба вышел из комнаты. Колянко подошёл к окну и закурил сигарету. За сплетением железнодорожных путей лежала западная Варшава: крыши, сохранившиеся развалины, комплексы фабричных строений Товаровой, Карольковой, Золотой, Луцкой, Гжибовской, Крахмальной улиц.
……………………………………………………
……………………………………………………
Услышав телефонный звонок, Колянко вздрогнул.
— Это я, Куба, — услышал он в трубке.
— Что такое?
— Ничего особенного. Погода улучшается…
— Ты звонишь, чтобы сообщить мне об этом?
— Нет, не только поэтому. Я хотел вам сказать, что очень проголодался.
— Ну иди пообедай.
— Именно это и собираюсь сделать через минуту. Я уже чую запах зраз с кашей.
— Неплохо. Спасибо за сжатую информацию. Только разве это меня касается?
— Правда? Совсем не касается? Жаль. Ну, тогда до свидания.
— Прощай, молодой бездельник!
— Ага! Ага! Чуть было совсем не забыл. Хотел вам ещё сказать, что некий пан Михал Дзярский работает казначеем Варшавского общества филателистов. Целую пана редактора в щёчку…
— Куба!.. — по ту сторону провода не было уже никого.
3
Троллейбус № 34 объезжает небольшой сквер за памятником Мицкевичу и заканчивает свой путь среди каменных домишек семнадцатого столетия в северной части Краковского Предместья. Тут его ожидает уже целая очередь, особенно около двух часов дня. Именно в это время, слегка запыхавшись от быстрого бега, доктор Гальский присоединился к очереди и, сделав глубокий вдох, занял место в самом её конце. Впереди него стояла видная красивая пани бальзаковского возраста, одетая с безукоризненной, дорогой, хотя и слишком подчёркнутой элегантностью. Она повернулась к нему и при виде стройного блондина с приятным мальчишеским лицом, в модном, немного экстравагантном пальто бежево-песочного цвета слегка улыбнулась. Через минуту за Гальским оказался невысокий молодой человек в брезентовой куртке с меховым воротником, из-под которого кокетливо выглядывал яркий галстук-бабочка. Молодой человек грыз засахаренный миндаль, так называемые «камешки», и, казалось, был полностью погружён в свои мысли.
Широкий, похожий на бочку, красный троллейбус быстро заполнялся людьми, длинная очередь быстро в нём исчезала. Всё время подходили новые пассажиры. За Гальским и владельцем цветистой бабочки вошли несколько студентов, монахиня, три домохозяйки, двое монтёров городской электростанции со своим инструментом, немолодой пан в шапке-ушанке, пехотный офицер, худой длинноволосый мужчина, накрашенная девица в жёлтом платочке и много других.
Молодая кондукторша с миловидным лицом подала сигнал, машина двинулась. Со стороны мостовой послышались крики:
— Подождите, подождите! Тут ещё есть люди! — словно троллейбусы перевозили преимущественно пшеницу. Водитель остановился. В троллейбусе было уже так тесно, что возможность достать из кармана деньги казалась такой же недостижимой, как квадратура круга, но пассажиры стали вытаскивать деньги, сдвигая друг другу с голов шляпы и платочки, попадая соседям в чувствительные места. С улицы снова кричали: — Что за люди! Посередине столько места, а ребёнок висит на подножке! — И пассажиры теснились ещё сильнее, попадая руками в чужие карманы, рукава и воротники. Красивая дама плотно прижалась к доктору Гальскому, который, пытаясь из вежливости отодвинуться от неё, больно придавил ногу юноше с «бабочкой».
Тот зашипел:
— А-у-у-у! Пан! Прошу вас, осторожно.
Гальский извинился и подумал: «Духи у дамы хорошие, но чересчур крепкие». Ребёнок на подножке оказался раскрасневшимся от усилий, широко улыбающимся человеком, у которого был вид референта солидного учреждения по закупке хозяйственных товаров. Троллейбус снова тронулся с места, но, проехав несколько десятков метров, с достоинством остановился, поскольку на крыше его что-то треснуло. Водитель, как пловец на старте, нырнул в толпу, загромоздившую выход, и выскочил из машины; люди стали выходить, пытаясь посмотреть, что случилось. Тогда троллейбус по собственной инициативе проехал ещё немного, и кучка любопытных с водителем во главе растерянно кинулась вдогонку. Наконец все влезли обратно, водитель важно сел за руль… и машина не двинулась. Среди глухих стонов пассажиров выделился ломающийся голос старого пана в шапке-ушанке:
— Почему мы не едем, Боже милостивый? Когда мы отправимся в путь?
— Когда вы, пан, снимете руку со звонка, — ледяным голосом ответила кондукторша с миловидным лицом.
Пан в ушанке отпустил поручень со звонком. Троллейбус поехал, а пан зарылся лицом в бело-голубой фланелевый свёрток, который держала на коленях молодая женщина. Из свёртка донёсся пронзительный гневный плач ущемлённого в своих правах младенца.
На остановке ожидала новая штурмовая группа, которая немедленно стала пробираться внутрь.