Чтение онлайн

Но почему это обрело общенациональную популярность? В конце концов любое объяснение зарывается в песок, испаряется. В конечном счете можно только с надеждой наблюдать и описывать все это, оставляя возможность объяснения тем, кто предпочитает комфорт правде.

Японцы полагают, что увидеть в канун Нового года гору Фудзи — это удача. Фрейдисты были бы удивлены, узнав, что сновидения о белой змее также считаются удачливыми, они означают, что вам будет сопутствовать богатство. Я не мечтал о горе, но остановился поглазеть в книжном магазине Сэйбу, следуя по пути через станцию Икебукуро. Я выбрал там книгу о путешествии по Японии, которая начиналась со слов автора о том, как он стремился вернуться в Японию, потягивать теплое сакэ и увидеть гору Фудзи. Вздорная ерунда, думал я, хотя, с другой стороны, эта гора не походит ни на какую другую гору, которую вы когда-либо видели.

Январь

Зеркала. Зеркала есть в Японии повсюду. Мальчики, так же как и девочки, носят всюду с собой карманные зеркальца, чтобы убедиться лишний раз, что на лице не растет неприглядный прыщ. Торговые центры здесь — отграниченные зеркалами террирории, чтобы заценить себя и спешащих мимо других. Одна стена додзё была полностью в зеркалах, как в балетной школе, и Малыш Ник никогда не оставлял привычки поглядывать на себя во время исполнения техник, чтобы видеть то, как он смотрится. Даже лысый и выдержанный Сато поглядывал одним глазом на зеркало во время обучения, выказывая неожиданную самовлюбленность. Наоко, моя непослушная ученица, всегда была с зеркалом, и однажды я вынужден был реквизировать его, потому что она пускала солнечных зайчиков мне в глаза.

Нонака сэнсэй застала меня в учительской. Она прошептала заговорчески, что есть некоторые новости. Я прошел с ней до того места, где хранился зеленый чай и, под прикрытием приготовления чая, она поведала мне следующую историю.

— «Паршивая овца» была опозорена, — сказала она. Она назвала Наоко «паршивой овцой» по-английски. Нонака сэнсэй владела внушительным багажом английских идиом и очень любила использовать их при мне.

— Как? — спросил я.

Нонака оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не не может подслушать нас в комнате.

— Медсестра сказала мне. Девочка была опозорена. Она пошла к медсестре, потому что она была слишком испугана, чтобы идти к семейному доктору.

— Почему? — спросил я, начиная получать более-менее ясную картину.

— Она была неразборчива в связях. «Паршивая овца» повержена.

— Она подцепила венерическую болезнь? — спросил я. Хотя я воспользовался словом, обозначающим сифилис, байдоку, единственным соответствующим из тех, что я мог подобрать.

— Как? Вы знаете это слово? — спросила Нонака сэнсэй, с нескрываемым интересом и небольшим осуждением.

— Словарь, — сказал я. — Но я подразумевал не сифилис, но похожее на сифилис.

— Так, так, так, — закивала она энергично.

— Несчастная девочка, — сказал я.

Нонака сэнсэй мрачно улыбнулась.

— Паршивая овца опозорила себя. Но это секрет.

Я старался быть более внимательным к Наоко после того, как узнал эту новость. Она была спокойнее, чем прежде, и я заметил, что у нее теперь не было вездесущего зеркала, лежащего на парте каждый урок.

Кагами Бираки, разбивание зеркала, было традиционной церемонией, проводимой в начале каждого года, когда возобновлялись тренировки в додзё. Съедалась традиционная новогодняя пища, сладкий бобовый суп с плавающим в нем клейким рисовым пирожным, и учителя участвовали в показательных выступлениях. В этом году, в связи со смертью Канчо сэнсэй, демонстрация имела гораздо большее значение, чем обычно. Старые спонсоры, которые были лично знакомы с Канчо, теперь имели законное основание для прекращения финансирования додзё. Все они должны были присутствовать на церемонии открытия и чувствовалось, что необходим хороший показ, чтобы убедить их, что деньги будут потрачены с толком.

В предыдущее года японские учителя иногда выбирали иностранных партнеров для демонстрации, но в этом году только японские айкидока принимали в ней участие. Некоторые из спонсоров имели правые взгляды, и это должно было ублажить их.

Существует традиционное объяснение относительно того, почему церемония известна как «разбивание зеркала», но я предпочитаю тайное, выдвинутое Кристофом, одиноким французом, который жил в течение многих лет в монастыре Дзэн. Когда он учился в додзё, он посещал шесть или семь регулярных занятий в день. Он загадочно исчезал на несколько недель, а потом снова появлялся в додзё. На сей раз он отсутствовал в течение почти шести месяцев. Я думал, что он исчез навсегда, но в Новый год он внезапно появился снова, улыбчивый и бодрый, выпячивая весело свою грудь.

Он говорил, зеркало содержит старый образ, поскольку мы смотрим в зеркало старыми глазами, ища необходимое сходство, поскольку помним своё непосредственное изображение. Наше сознание вынуждает нас объединять то изображение, которое видим, с прошлыми изображениями, создавая ложную непрерывность. Но мы новы каждое мгновение. Каждый миг мы можем сломать старый образец, который является только умственной конструкцией, и создать что-то новое. Каждая клетка вашего тела, говорил Кристоф, отличается от клеток, которые были частью вас шесть месяцев назад. Это аналогия. В действительности мы пойманы в ловушку, желая быть такими же, как и наша ложная личина, которую мы используем для жизни и называем «Я». Но это заблуждение. Вы знаете, кто вы есть на самом деле? Разбейте зеркало и узнайте. Отделите себя от прошлого, непрерывного я, и чувствуйте вечное настоящее. Это значение Кагами Бираки — шанс бросить взгляд на действительность, которую мы скрываем обыденностью каждодневной жизни.

Зеркало в додзё было огромно и стоило более 15 000 $. Прикасаться к нему во время обучения было одним из серьезных нарушений этикета. Каждый день его полировали до безупречного вида шестеро сэншусей, Малыш Ник делал это дольше, чем кто-либо другой в его секции. На церемонии, конечно, фактически не было разбито ни одно зеркало.

Мы наблюдали японских учителей, тренирующихся для выступлений. Самый молодой учи-деши, Йоджи, резиновый человек, был в паре с младшим Шиода. Никто не завидовал ему, но если кто и мог избежать травм из-за зверской скорости Шиода, то это был Йоджи.

В ночь перед демонстрацией я поздно ушел из додзё. Из тренировочного зала я услышал повторяющиеся хлопки чьих-то страховок. Я заглянул в дверь и увидел Йоджи в сумраке, он страховался и страховался без света, ударяясь о мат и подпрыгивая со сдержанной изящностью, и страховался снова. Я тихо закрыл дверь, оставив эту самоотверженную практику. Звуки страховки проникали наружу из окон додзё, доносясь до меня, пока я отмыкал свой велосипед и устанавливал свет, чтобы поехать домой.

Перед церемонией сеншусей были выделены для того, чтобы сделать триста чашек сладкого бобового супа. Кухня додзё была набита битком японцами и иностранцами, которые разрывали пластиковые пакеты рисовых пирожных и вываливали их в пузатые супницы с кипящей водой. Даже Чино помог, открыв несколько пакетов изящными и точными движениями, при помощи ножниц. Перерыв назначили таким образом, чтобы мы могли быть свидетелями показательных выступлений, которые должны были пройти перед приемом пищи.

В додзё было полно людей: студенты всех возрастов, болельщики, семьи студентов и матери детей, обучавшихся днем в детских группах. Спонсоры, серьезные пожилые японцы в одинаково темных костюмах, сидели в линию на заранее приготовленных сиденьях. Остальные сидели позади либо стояли, так как свободных мест больше не было.

После речей и множества поклонов демонстрация началась. С самого начала стало очевидно, что учителя очень старались. Даже Андо так измочалил Сато, обычно такого спокойного и сдержанного, что тот запыхался, спотыкался и выглядел совершенно сумбурно после молниеносного дзю вадза. С выступлением каждого учителя демонстрация становилась все более жесткой и суровой. Без сомнения, они отчаянно старались произвести впечатление на стариков, которые бесстрастно сидели в своих костюмах, не произнося ни слова. Шиода младший «рубил», «резал» и швырял Йоджи, что точно должно было кончиться травмой. Но Йоджи, всегда улыбчивый и столь же быстрый, как и Андо, вставал, чтобы атаковать снова и снова, не обращая внимания на всю серьезность бросков. Шиода считали мерилом жестокости. Его демонстрация прошла без травм. Конечно, теперь-то уж предел достигнут, остались только выступления Накано и Чида.

Кикучи атаковал Накано с самоотверженным ударом и был брошен, а затем пригвожден к мату. В этом положении Кикучи не мог пошевелиться. Он лежал лицом вниз на мате с одной рукой, поднятой вверх за спину. Накано присел у головы Кикучи и взял в замок эту руку. С ужасающей стремительностью он перенес всю массу своего тела на его руку, чтобы сжать замок. Раздался громкий треск, слышный во всем додзё. Рука Кикучи была сломана.

Чида вздрогнул от этого бессмысленного зверства, позволив каждому увидеть, что он был рассержен.