Змеиный перевал
Шрифт:
Вопрос заставил меня испытать некоторую неловкость, и я снова возмутился:
– Энди самый настоящий болван! То, что я ему сказал… Ну, ты слышал…
– Да.
– В общем, я сказал истинную правду. Я ни разу в жизни не видел Нору Джойс. Ту девушку, о которой шла речь, я случайно встретил вчера… и сегодня… на Нокнакаре.
– И кто же она? – веселее спросил Дик.
– Э… – замялся я. – Вообще-то, Дик, я не знаю.
– Как ее зовут?
– Не знаю.
– Ты не знаешь ее имени?
– Нет.
– Откуда она?
– Не знаю. Я ничего не знаю о ней, Дик, кроме того, что люблю ее всей душой и сердцем!
От избытка чувств слезы навернулись мне на глаза, и я ничего не мог с этим поделать и отвернулся, чтобы Дик ничего не заметил. Мой друг не ответил, и я, украдкой отерев совершенно недостойные мужчины слезы, окликнул его.
Он сразу же обернулся. Мы посмотрели друг на друга, и все сразу же стало ясно.
– Мы с тобой в одинаковом положении, старина, – сказал Дик.
– Кто она?
– Нора Джойс.
Я тихо присвистнул, а Дик добавил:
– Но ты продвинулся дальше. Я еще даже словом с ней не перекинулся, только видел пару раз, однако мир перестает для меня существовать, когда она рядом. Ну вот. Что тут еще скажешь. Veni, Vidi, Victus sum! Пришел, увидел, побежден! Перед такой красавицей просто невозможно устоять. А теперь расскажи о своей девушке.
– Рассказывать-то нечего. Правда, нам удалось немного поговорить, и я надеюсь, что скоро узнаю о ней больше.
Мы двинулись в сторону гостиницы, некоторое время шли молча, потом Дик сказал, похлопав меня по спине:
– Мне нужно поторопиться и доделать план работ, чтобы завтра отдать его тебе. Ты ведь не сочтешь за труд еще раз съездить в Нокнакар, старина?
– А ты в Шлинанаэр, – в тон ему ответил я.
Мы пожали друг другу руки и разошлись по своим комнатам, но раздеваться, чтобы отправиться спать, я начал лишь спустя два часа. Как ни стыдно мне было в этом признаться, но эти два часа я провел в бесплодных попытках написать стихи своей незнакомке. Я уничтожил огромное количество бумаги (уничтожил в буквальном смысле слова, ибо какой любовник доверит корзине для мусора результат своих неудачных поэтических творений), и вот теперь каминная решетка в моей комнате была густо засыпана пеплом. До сих пор муза упорно не желала меня посещать, более того, даже не удостоила перышком из своего крыла, и моя «скорбная баллада лику возлюбленной» так и не увидела свет.
Раздался тихий стук в дверь. На пороге стоял Дик.
– Я заметил свет под твоей дверью и решил заглянуть, раз ты еще не спишь. Вот что я хочу тебе сказать. Ты даже не представляешь, какое облегчение я испытал от того, что могу хоть кому-то рассказать, что творится у меня на душе и как сводит меня с ума необходимость работать на этого негодяя Мердока. Теперь ты понимаешь, почему я так на него вчера накинулся. Я почему-то не сомневаюсь, что поступил на службу к дьяволу и это угрожает моему счастью. Боюсь, мне придется дорого за это заплатить.
– Не говори ерунды, старина, – отмахнулся я. – Нора непременно поймет, какой ты замечательный. Знаешь, что я тебе скажу? Ты из тех мужчин, знакомством с которыми может гордиться любая женщина!
– Нет, старина, – печально протянул Дик. – Боюсь, до этого дело не дойдет. Начало не слишком обнадеживающее. К несчастью, она уже видела, как я выполняю работу, которая грозит разорением ее отцу. Во всяком случае, именно так это выглядит со стороны. Я не раз замечал, как она бросает на меня укоризненные взгляды. Но, как говорят итальянцы, che sara, sara: что будет, то будет. Не стоит волноваться раньше времени. Спокойной ночи, старина!
Глава 7. Исчезнувшая
На следующее утро мы все проснулись с первыми лучами солнца. Нога беспокоила Дика значительно меньше, и он смог пойти на Нокколтекрор пешком. Энди же, как и было условлено, поехал со мной в Нокнакар, поскольку мне требовалась его помощь в найме рабочих. Мы добрались до таверны около девяти часов утра. Энди привязал кобылу к коновязи и отправился искать рабочих. Я же, поскольку был абсолютно уверен, что в столь ранний час вряд ли встречу на вершине мою незнакомку, сразу же отправился на болото, прихватив с собой карту, и начал изучать местность.
Спустя полчаса ко мне присоединился Энди в сопровождении пятерых крепких мужчин. Поскольку я уже успел разметить местность в соответствии с планом Дика, мы без промедления взялись за дело.
Мы приступили к работе примерно на двести футов ниже болота, где склон круто поднимался вверх от относительно покатого участка, лишенного всякой растительности. Именно сюда Сазерленд намеревался в итоге отвести воду из болота. У подножия холма мы вырыли траншею с дном шириной четыре фута и покатыми стенами. Предполагалось, что конечная глубина траншеи достигнет двадцати футов, а ширина на выходе – вдвое больше.
Земля оказалась довольно тяжелой и каменистой, но мы пришли к общему выводу, что на выполнение поставленной задачи вполне хватит недели, если, конечно, не возникнет каких-то непредвиденных трудностей. Рабочие разделили обязанности. Один размечал траншею, прорезая почву примерно на полтора фута в глубину, а остальные очищали намеченный участок от земли. Энди же уселся на валун неподалеку, раскурил трубку и принялся балагурить в присущей ему манере, чтобы хоть как-то развеселить монотонно таскавших землю рабочих, но примерно через час это занятие ему изрядно наскучило и он направился к трактиру, заинтересовавшись остановившейся возле него повозкой с людьми, направлявшимися в Карнаклиф.
Работа шла споро. Парни трудились не покладая рук, а я, запасшись терпением, внимательно изучал карту и сравнивал ее с местностью. В обед рабочие разошлись по домам, и я, оставшись в одиночестве, поспешил на вершину холма. Открывавшийся с него вид ничуть не изменился. Вдали все так же расстилались поросшие вереском пустоши и изрезанное морем побережье. Виднелись все те же скопления островков и опоясанные пеной прибоя скалы, все те же словно светящиеся изнутри облака, какие увидишь только в Ирландии. И все же местность казалась мне унылой и пустынной, потому что на вершине холма я стоял в полном одиночестве – ее здесь не было. Я сел и, набравшись терпения, стал ждать. Нудное времяпрепровождение, но ему сопутствовала надежда и ее ближайший спутник предвкушение, поэтому я ждал. Открывающийся с вершины холма вид подействовал на меня умиротворяюще. Возможно, этому способствовала еще и подсознательная работа разума, подсказывавшая мне, что на участке земли, находящемся в поле моего зрения, ничто не сможет долго оставаться незамеченным, а может, все дело было в неподвижной тишине, царившей вокруг. Сельские жители разошлись на обед, и из-за закрытых дверей их домов не было слышно ни звука. Легкий западный бриз доносил до меня приглушенный шум прибоя, но в остальном жизнь вокруг словно остановилась. Скот прятался под кронами деревьев и в тени кустарников или же стоял по колено в мелких водоемах. Единственным движущимся предметом была повозка, уже давно отъехавшая от таверны и с каждым мгновением становившаяся все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из вида.
Целый час просидел я в ожидании с нывшим от тоски сердцем, но она так и не пришла. Потом мне вдруг показалось, будто я слышу шаги на дальней тропинке. Мое сердце забилось чуть быстрее, и все же я продолжал сидеть, делая вид, будто ничего не заметил. Она шла медленнее, чем обычно, твердыми решительными шагами. Подошвы ее ботинок зашуршали по плато, и у меня за спиной раздался голос:
– Ух ты! Ну и видок отседова открывается, а, сэр?
Я вскочил на ноги с явным желанием придушить нарушителя моего спокойствия. Переполнявшие меня чувства были столь сильны, что я не выдержал и зашелся истеричным смехом. Передо мной стоял Энди со всклокоченными рыжими волосами и обветренным лицом, в своей неизменной латаной-перелатаной одежде, выгоревшей до такой степени, что от первоначального ее цвета не осталось и следа. Возница с восхищением взирал на открывшуюся его взору картину, и все же один его глаз был прищурен в безошибочно узнаваемом подмигивании.