Чтение онлайн

Крутые, мрачно синеющие горы, расшитые пенным узором падающих отвесно ручьев, караваями сползали в фиорд. Туман, насквозь просвеченный солнцем, короной седых пушистых волос обрамлял горные вершины. Полуостров был древен и за свой долгий век насмотрелся всего. Седина вечного снега окаменевших ледников белела сквозь рыжину его туманов. Казалось, этот скандинавский Гулливер, по доверчивости плененный лилипутами, жалкой коричневой мелюзгой, узнал Шмелева и как давнему знакомому улыбался ему. Выше голову, капитан. Мы были, есть и будем…

Фиорд – продолговатый изогнутый коготь океана, вонзившийся в горы, зеленый возле борта, синий вдали – был незыблем.

Величайшее спокойствие было разлито вокруг, несмотря на военную серость судов у стенки и на крестики самолетов, брошенных на мирную синеву небес.

Что-то твердое больно ткнулось капитан-лейтенанту в бок.

Сутулый человек со злыми глазами в новеньком, обуженном в груди мундирчике, держа в руке вороненый пистолет, шагнул к Шмелеву вплотную, почти упершись лбом а его подбородок.

– Загляделся? Родню встретил?! Уйди с дороги! – презрительно по-русски прикрикнул он.

«Весь гной, вся грязь к ним стекает…» – с горечью подумал Третьяков, разглядывая конвоира из-за широких плеч капитан-лейтенанта.

Шмелев, сосредоточенно сопя и косясь на пистолет в руках изменника, сразу вспотев от яростного желания вырвать оружие, попятился к борту. Поднявшийся наверх следом за капитан-лейтенантом Иван Корнев закусил бледные губы.

– Эх, недельки две бы назад нам с тобой встретиться – дал бы я тебе прикурить! – скорее по прыгающим мальчишечьим губам, чем по голосу, разобрал комиссар и положил руку на локоть Ивана.

– Тихо, сынок. Без лишних переживаний.

Плоская железная баржонка приручено терлась о борт «Баклана». Хлопотливо постукивая моторчиком, буксирный катерок колечками выхлопывал дым в прозрачную синеву. Все вокруг: величественные облака, водная гладь и берега фиорда – казалось мирным, задумчивым, точно возле самой обычной рыбачьей стоянки. Лишь одни примкнутые штыки конвоя, возвращая мысли, к суровой действительности, холодно, голо поблескивали вдоль борта, и все обаяние тихого утра вокруг не могло скрыть того, что людей привезли сюда, может быть, и на смерть.

– Ты! Ты! Ты! И ты! На шаланду, шагом… отставить!.. Бегом… арш! – раскатисто крикнул человек в обуженном мундирчике и, вороненым стволом отсчитав первых четырех, подтолкнул последнего пистолетом в спину к трапу.

Возле борта опять загремело под прикладами палубное железо, хрипло заругались конвойные. Началась посадка на баржу.

…Шаланда скребнула днищем по песчаной отмели, по хрусткой гальке и, накренясь, остановилась. Высокий плотный немец в капитанских погонах коротко крикнул с берега что-то категорическое конвойным на барже.

Золото на плечах и мышиного цвета мундир выделяли его из общей однообразной лягушиной прозелени всех собравшихся на берегу. Едва ли не самый дородный, он был, вероятно, и самым старшим по чину из всех встречающих партию пленных.

– Еще кайзеровской чеканки… – буркнул Шмелев, издали приглядываясь к массивной фигуре немца, – дракон (Презрительная кличка царских офицеров) чистейший.

Немец стоял, театрально отставив ногу, как памятник, отлитый не особенно талантливым, хотя и знающим свое дело мастером.

На берегу, узенькой кромкой прижавшемся к воде и сразу переходящем в круто срезанные холмы, в отвесные скалы, партию пленных построили по два. Пожилой унтер, методически, карандашиком, ткнув каждого в грудь, пересчитал людей. После ряда нудных формальностей их передали лагерному конвою, оцепили, перестроили по четыре. Унтер помоложе, оливково-смуглый, носатый, в авиационном берете, пересчитал людей еще раз – счет не сошелся, унтер-офицеры заспорили и пошли считать в третий раз, вместе. Новый конвой был почти сплошь из итальянцев. Сразу стало шумно и бестолково.

Высокий плотный немец в офицерской форме, по-барышнически деловито оглядывая каждого пленного, медленно прошелся вдоль строя. На подбородке у него чуть угадывался шрам – явный след еще давнишней корпорантской рапиры. Темный крест, окантованный белой эмалью, был пристегнут к клапану его нагрудного кармана.

Русские стояли плотной, глухой, растянутой на сотню метров стенкой, тесно, локоть к локтю. По их изнуренным хмурым лицам ничего нельзя было понять. Многие были разуты, и почти все в лохмотьях.

Немец покачал головой и брезгливо, отрывисто сказал только одно слово шедшему за ним смуглолицему офицеру помоложе. Смуглолицый отчетливо повторил это короткое слово, сопроводив его решительным рывком руки. Так же коротко упала чужая команда, и люди, не зная, что по ней следует делать, смешали ряды. Тогда смуглолицый выразительно показал им большой темный кулак и, буркнув что-то конвойным, не оглядываясь, пошел в гору. Конвойные, загалдев, погнали толпу пленных следом за ним.

Тюрьма и морская качка взяли свое – люди начали задыхаться на первом же километре.

Медленно поднимались они на круто оплывающий к морю, облысевший холм в сухих серых лишайниках. Горизонт открывался постепенно, и постепенно, с каждым шагом, точно всплывая из-за гребня холма, становились видны полдюжины разборных шведских бараков за тройной паутиной колючей проволоки, пара голенастых караульных вышек по углам сквозной ограды и чуть в стороне от остальных построек опрятный флигелек из строганных бревен, крытый цветной веселенькой черепицей.

Чувствовалось на глаз – флигелек был здесь и раньше, остальное: бараки, скворечницы вышек, столбы и проволоку – пристроила война.

Необычный, вытянутый по казарменному ранжиру поселок казался вымершим – так пустынен и чист был двор за бараками и так безжизненно-тускло блестели стекла в окнах немногих построек.

За проволочной сеткой уныло и плоско цвело болото, и уже за его зеленой низиной неприступно и грозно в складках тысячелетних снегов, в глетчерах и глыбах льда рвали синеву небес гранитные беспорядочно нагроможденные горы.

Дальние леса на их отрожистых хребтах курились мглистой сизой дымкой.

Дорога, огибая холм, вильнула вправо, накренилась, сползая по косогору. Обнесенный проволокой квадрат двора стал виден весь – от вышки до вышки.