Чтение онлайн

— Безграничностью.

Небо взорвалось медью. Густые потоки поднимались вверх, сплавлялись тонкими спицами и гибкими суставами, распались пылевой дымкой, замещая собой каждую крупицу воздуха. Коэрве никогда не слышал песни Огненного Сердца, а Застывший Источник тек корнями и плотью, лишь изредка поднимая густые песчаные бури. Дыхание Огненного Сердца заполняло небо. Кровь Коэрве застывала стеклом, защищаясь от царапающих касаний меди, но чем больше ее оседало на стеклянных лепестках, тем отчетливее Коэрве ощущал эхо. Не Сердце Коэнт, а В’’и’эн’коэр’фиэн’нэ задевал медными крыльями луны. Сердце звучало между ними едва уловимым шелестом. Коэрве чувствовал, где заканчивается море, слышал о ветре, истаивавшем за Черными Башнями, но никогда не спрашивал летунов, есть ли преграда для крыльев. Медь поднималась выше, чем решался любой из всадников. Если не считать Феримед. Ветры над их горами никогда не были теми же, что над остальной Исайн’Чол. Мог ли Винкорф Коэнт сложить крылья, потому что им не достало места под Завесой?

— Ты тревожил меня за этим? — медь осыпалась вниз. Не исчезла окончательно, лишь слилась с ветрами и воздухом, простираясь так далеко, что касалась раскаленных граней Застывшего Сердца.

Коэрве вплел в медь новые голоса, которыми говорило с ним море, пружинящее под ногами неживое тепло и запах, пустую холодную кровь и острые жалящие касания, разрывающие плоть, но не касающиеся скрепляющих ее нитей. Винкорф вслушивался, играл долгим эхом, и медь оплетала стекло, скреблась, рассыпая его песчинками и исчезала, так и не задев скрытых в глубине кристаллов:

— Покажи.

Медленно, приглушив стекло до едва уловимого рокота волн, Коэрве достал из паза черный кристальный стержень, покрытый инистой вязью. Она колола, затягивала и шелестела в висках далекой чужой песней. Он потянул за нее, будто снова сучил между пальцев звенья цепи, притягивая ближе добытое в море тело. Оно так и не начало таять, распадаясь отдельными нитями, но терзало обоняние множеством запахов, похожих на те, что иногда выбрасывали на побережье волны. Медь сплелась тонкой сетью, вонзилась иглами в мягкую плоть, выдавливая вязкие капли, так не похожие на полнящуюся искрами и глубиной кровь, с которой любили играть все арон Юга.

Сеть дрогнула, взорвалась бесчисленным множеством жалящих пылинок и обрушилась на Коэрве. Затрещало под напором стекло, а в сознании один за другим возникали образы. Коэрве чувствовал запах крови: чужой, незнакомый и удивительно близкий, видел возносящиеся башни и застывший хрусталем город, закрывался от вспышек энергии, слышал гудящие над головой крылья и шел, шел вперед, к пряному запаху крови и яростным крикам. Образы наслаивались друг на друга, дробились и тут же стирались, оставляя выворачивающую кости потребность идти, следовать, достать и… Острые грани стекла пронзили насквозь, расцвели пылающими цветами, и медь отхлынула. Коэрве вдохнул густой запах собственной крови.

— Оки’хэ’уфс’нерисад. Мы звали их так, — медь собралась плотным коконом вокруг Винкорфа, и воздух вновь стал ветром и морем. Он тек через Коэрве, и стекло растворяло последние отголоски меди в крови. Говорить с эйтеа никогда не было легким делом, но Винкорф Коэнт — не эйтеа. Ничего странного, что даже его кровь предпочла искать убежище в мертвых песках Эшса.

— У них были свои Сердца? — сознание еще пылало, то застывая стеклом, то рассыпаясь песчинками, но из множества образов Коэрве отчетливо уловил видение огней силы, что могли быть только Источниками.

— Они владели всеми Источниками от края мира до места, что В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ» назвал Айз’к Со, — медь снова коснулась стекла и тут же отхлынула, — но Сердец у них не было. Оки’хэ’уфс’нерисад не смели касаться, боясь ответного касания. Но они придумали, как заставить Источники служить себе.

Винкорф коснулся зеркальной стены маяка, и она дрогнула и поблекла, расходясь в стороны волнами. За стеной пылало Сердце: живое пламя, стиснутое цепями и ободами. Обветшалые и покрытые медной пылью, они тянулись к стенам, вплавлялись в них и переходили в гроздья покрытых незнакомыми символами кристаллов. Коэрве вжался спиной в камень. Стеклянная броня шла трещинами, а собственная кровь стремилась взорваться в жилах уже не цветами, а густой пылью. Не каждый даэ видел Сердце своего арон, если не становился манш’рин, и никто не мог рассказать, что видел чужое.

— И все же их кровь не была пустой, — по пальцам Винкорфа бежало живое пламя, медь кутала его, и оно замирало, чтобы вспыхнуть снова. В ответ загорались кристаллы и символы, а с вершины маяка срывался пылающий луч. — Кто знает, что стало с ними сейчас.

Месяц Ато, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

От Денхерима до Фла — двадцать один переход. Кацат никогда не был во Фла раньше, но чувствовал это точнее, чем осознавал собственное существование. Двадцать один переход. Так далеко, что голос Зеркального Сердца стих до едва различимого шелеста. Он не мог заставить себя не вслушиваться. Раз за разом вгрызался в кутавшие его серо-зеленые цепи, рвал в клочья призрачные паутинки, откатывался, оставляя в чужих ранах осколки черного стекла. Зелень и стекло оплетали разум, и Кацату казалось, что он плывет в холодном студенистом мареве, будто свет Фир обрел плотность и превратился в оковы. Он открыл глаза, вглядываясь в беспорядочно кружащиеся сегменты черно-белой мозаики. Шепот усилился. Чернота быстрей заскользила по жилам. Одно касание — и они станут тем, чем должны быть, выстроятся ровной тропой и… Кацат закрыл глаза, отсекая восприятие, оставляя только вечно звучащий теперь в глубине разума чужой ритм. Ту-тук. Он следовал за биением чужой жизни, но разве может она звучать громче голоса Источника, пусть и отделенного двадцатью переходами? Мозаика в сознании Кацата вновь строилась идеальным лучом до самых денхеримских отрогов. Ему бы хватило пяти шагов.

Они двигались. Беспокойная мозаика Фла осталась позади, мелкие и быстрые сегменты сменились тяжелыми и устойчивыми, воздух перестал звенеть от беспорядка сталкивающихся энергий. Рядом остались только скрипящая уже в самых костях зелень и успокаивающая призрачная прохлада. Они вились и переплетались, и Кацат почти видел соединяющие их тревожные искры. Он передернул плечами, стряхивая слишком настойчивое касание. Перед глазами вновь закружилось черное и белое, в горле будто пророс острый зеркальный осколок, но он лишь туже стянул мозаики, медленно и тщательно ощупывая каждый клочок реальности вокруг, сегмент за сегментом осознавая собственное тело, стиснувшие поводья пальцы, мягкую поступь ящера под ним. Черно-белое лезвие блеснуло, рассекая оплетающие повод паутинки. Они отдалились, спрятались за зелень, но даже вывернись Кацат наизнанку, разве избавился ли бы от всех до единой? Слишком глубоким получилось касание. Но в тот день у них обоих было не слишком много выбора. Кацат открыл глаза, дернул повод, выравнивая сбившегося с шага ящера, и вновь направил его по едва видимой среди сухой травы тропке вслед за Раэхнаарром.

Стекло почти провернулось в горле, стоило вспомнить, как зелень размыкала давно вросшие в нее черно-белые когти, смыкалась и отгораживалась серым коконом, превращаясь в эхо тише денхеримского шепота. Он не успел бы, не взвейся рядом призрачные паутинки и острые звезды. На этот раз выбора не оказалось у зелени. Какой бы ни оказалась дорога, ты никогда не выйдешь на нее в одиночестве. Зелень впереди сгустилась, будто предчувствуя что-то, но едва заметный белый сегмент мозаики уже вздыбился, превращаясь в маленький камешек, и идущий впереди ящер споткнулся, чуть не выбросив из седла всадника, а спустя такт тот едва успел пригнуться, уклоняясь от взмаха хвоста: так ящеры обычно прогоняли слишком надоедливых насекомых, но их сегментов вокруг не было: только стремительно тающая паутинка.

Клочья зелени царапнули сквозь маску, стирая с застывшего в ледяной судороге лица беззвучный смех, ящеры вновь двинулись по тропе. Серое больше не казалось оковами: оно текло, смешиваясь с лежащим на плечах белым плащом, а зелень играла складками в его полах. Осколок в горле растворился, мешаясь с кровью и быстрым током мозаик. Несколько тактов передышки, заглушившей даже шепот Денхерима.

— Граница, — слово легло серебряной стылостью, выдернуло из окутывающего сознание марева. Кацат медленно открыл глаза, не заметив, как с повода соскользнули вновь опутавшие его паутинки. Огоньки Фла остались где-то далеко. Двадцать два перехода. Мозаики глухо и тревожно ворочались, все чаще застывая стеклом. Кацат с трудом различал рядом обломанную громаду граничной башни, разметанные обрушившим ее взрывом зеркальные камни. Ящеры ощущались то едва тлеющими огоньками, то рвали обоняние слишком резким запахом, а воздух казался раскаленным, будто вокруг простирались южные земли.

Кацат сбросил взвившиеся вокруг призрачные паутинки, развернул черно-белые лезвия, стряхивая вновь подобравшуюся слишком близко зелень. Медленно, стараясь не вслушиваться в заструившийся по жилам шепот, он потянулся вперед, ощупывая неподатливое пространство. Мир никогда не ложился на плечи такой тяжестью. Казалось, сделай шаг за границу — и там не найдется воздуха и на один вдох. Мертвый, застывший, в нем не было ничего, способного ответить на касание. Даже стиснутая хваткой зелени земля Чи не ощущалась столь монолитной. Будто его можно развернуть лишь целиком или не касаться вовсе. Мозаика рассыпалась, оставив смутное видение бесконечных трав и неповоротливых камней.