Чтение онлайн

На все у Матицева был один ответ:

— Из-за отсутствия транспорта — жесткая экономия. А муки вообще нет.

Сергей Дмитриевич поначалу поверил ему, в дневнике так и записал:

«27 января 1929 года.

Заходил в контору, разговаривал с Матицевым о продовольственном положении и дальнейших перспективах. Груза на Элекчане нет. На Оле и кой-где в тайге свирепствует эпидемия кори. Дело дрянь... Из-за этого, вероятно, и вышла задержка с переброской продовольствия. В общем, подходят «декабрьские дни».

У меня болит горло. Морозы начинаются вновь. Сегодня вечером —50°С».

Когда же местком организовал санитарную комиссию, а в нее от экспедиции ввели Раковского и доктора Переяслова, то она, осмотрев приисковые склады, установила: есть мука на складе и даже высшего сорта -— крупчатка.

Обманом Матицева были возмущены даже служащие конторы. Вся комиссия во главе с предместкомом Шестериным явилась к нему и выложила акт.

Тот был пьян, отбросил акт и заявил:

— Не ваше дело!

В дневнике Раковский записал кратко:

«Был в конторе С.З., но пришлось уйти, так как Матицев, будучи пьян, показал себя полнейшим хамом».

На следующий день чуть подробнее:

«Определяли с Казанли магнитное склонение и делали нивелировку 1-й линии шурфов С.З. Во время этой работы подходил Матицев и очень любезно извинялся за свое поведение... Дескать, в фактуре вместо «крупчатка» прочитал «крупа»...»

Раковский заявил Матицеву, что принимать золото у старателей и наблюдать за «технической стороной» больше не будет,— своей работы хватает. А если Матицев — инженер! — все еще не вошел в курс дела, то пусть доверит присмотр за горными работами Кондрашову Петру Николаевичу. Он хотя и молод, но горный техникум кончил не зря.

Матицев согласился временно, до возвращения Поликарпова, назначить Кондрашова старшим горным смотрителем.

Матицев извинился, но не изменился. Билибин еще до своего отъезда крупно разговаривал с ним, но тот всякий раз увиливал, а если что-то и обещал, то тут же забывал.

Юрий Александрович вынужден был предъявить ему официальное отношение о нарушениях договора и потребовал такого же, в письменной форме, ответа. Матицев заверил, что ответит завтра же, а на другой день опять закрутил ту же пластинку:

— Давайте попробуем поговорить...

— Поговорим,— озлился тогда Билибин,— соберем местком, ячейку, всех специалистов, вот тогда и поговорим! И не только о снабжении, но и о разведочных делах!

Разведочные работы на прииске, как известно, начались неплохо, но вскоре приискатели забузили — не понравилась «эксплуатационная» линия, показалось, что экспедиция нарочно подсунула им эту пустую, да еще с глубокими шурфами, линию. И они прекратили бить шурфы.

Матицев поддержал их:

— Дайте нам шурфы на первой линии.

Юрий Александрович усмехнулся едко:

— В чужом рту хрен всегда слаще,— и распорядился выделить старателям места для шурфовки на первой линии.

Выделили на нижней террасе, у самого выхода того ключа, который их как магнитом притягивал к себе и мнился Борискиным. Но и это не устроило. Тайком от экспедиции, но с ведома Матицева приискатели забрались на другую сторону ключика и, как позже обнаружилось, даже в верховья распадка... В общем повторялась та же история, что и на Безымянном: копали где хотели и как хотели.

Билибин и Раковский возмущались, говорили Матицеву, что он не согласовывает свои действия с планами экспедиции, нарушает распоряжения Лежавы-Мюрата и Оглобина, но тот все перевертывал по-своему:

— У меня тоже не ради красы на фуражке молоточки!

И к рабочему чутью, товарищ Билибин, в наше время надо прислушиваться. Массы не хуже спецов знают, где золото.

Однажды на заседании месткома, когда утверждались нормы выработки и правила внутреннего распорядка, Билибин очень хотел высказать все накипевшее Матицеву прямо в глаза, но тот не явился — уехал осматривать какой-то ключик, чтобы наметить «пару шурфиков в очень интересном месте».

— Три балды! — выругался Юрий Александрович.— Две — на картузе, а одна — в голове! — и попросил Сергея Дмитриевича еще раз крупно поговорить с Матицевым, в том числе и об этом «интересном месте», а сам на следующий день отправился к Бертину, во второй разведрайон, для разбивки линий и решения других неотложных дел.

Сергей Дмитриевич говорил с Матицевым, но не по-билибински крепко, потому что по натуре своей был деликатен, да и, не имея горняцкого образования, чувствовал себя не совсем уверенно:

«Пришлось говорить с Матицевым о способе ведения разведки в экспедиции... Все это ужасно надоело. Попросил его обращаться по другому адресу, так как я не был на заседаниях по разведкам, которые были при уполномоченном С.З. Лежаве.

Погода скверная. Дует без остановок порывистый, довольно сильный ветер».

Разговаривал с Матицевым во время отсутствия Билибина и Цареградский, дипломатично, культурно и авторитетно, но так же попусту.

Одержимый «хозяйственничек» мухлевал не только с выписками продовольствия. Однажды Петр Кондратов как бы ненароком завел Сергея Дмитриевича — а они очень сдружились — в распадок ключика, и там, «в интересном месте», Раковский увидел не «пару шурфиков», а с пяток ям, безобразно, где попало и кое-как выкопанных.

— Три балды! — выругался словами Билибина Сергей Дмитриевич.

А вскоре вернувшийся из Олы Кондратьев, секретарь партячейки, обнаружил на том же «интересном месте» лоток и гребок. Принес и положил их на стол Матицеву:

— Это не шурфовка, а шуровка! Тайком золото моют!

— Найти шуровщика! Уволю! — закипятился Матицев.

Но шуровщика не нашли.

Раковский предложил Матицеву пользоваться промывалкой экспедиции — так, мол, надежнее, будут мыть золото у нас на глазах. Но тот промямлил что-то невразумительное.

Ничего не оставалось, как ждать Билибина и Оглобина.

Юрий Александрович вернулся в конце месяца. Привез с собой, специально на совещание, Эрнеста Бертина: по милости Матицева и во втором разведрайоне люди сидели на урезанном пайке.

Совещание должно было состояться на другой же день после их приезда. Но Матицев опять уехал куда-то... Собралось совещание только в субботу и продолжалось два дня. Присутствовали все горные смотрители, администрация, местком и партячейка в полном составе.