Чтение онлайн

Прежде жители хутора, как все, пользовались обычной поварней во дворе, но мастера пристроили к дому просторную кухню с тремя выходами – одна из дверей вела на двор, другая в горницу, третья в баню, которую Кальв топил каждую субботу, а при надобности и чаще. Печь занимала чуть не половину кухни. Печники заверяли Стурлу, что в свое время клали печи в епископском дворце в Нидаросе и в усадьбе господина Ботольва, сына Эйнара Кобылья Нога, – барона и королевского дружинника. Правда то была или нет, неведомо, но печь тянула крепко, тепло держала долго, обогревала не только кухню, но и соседние с ней горницы. Да и те каши, пироги и лепешки, что пекла и варила на ее огне Оддню, выходили на славу.

На полках по стенам расставлены были глиняные, деревянные, медные тарелки, миски и плошки, блюда, чашки, стаканы и горшки – вся рабочая утварь. Здесь же во множестве стояли лари, бочонки, кувшины, мешки с самыми разными припасами. С потолка свисали пучки кореньев и пахучих трав, из которых Оддню составляла разные приправы или добавляла в пиво и вино.

Оддню оставила для Вильгельмины лепешки в расписной глиняной миске на столе и налила молоко в тот серебряный стаканчик, что некогда подарила Вильгельмине ее крестная, баронесса из Бергена. Стакан покрывала тонкая гравировка: бегущие олени, летящие птицы, стебли цветов. По краю его проходила ребристая полоска, Вильгельмина привычно провела по ней пальцем.

Остальная парадная посуда – несколько фарфоровых блюд, серебряная ваза и два синих веницейских кувшина, которыми так гордился Стурла, – занимала почетное место в гостевой горнице.

Пока Вильгельмина завтракала, Кальв складывал дрова и бубнил себе под нос свою лихую песенку.

– Скажи, Кальв, ты ничего не слыхал ночью?

– Нет, милая, ничего.

Кальв был высокий крепкий старик, в молодости он и сам ходил на стругах в Исландию, на Фарерские и Оркадские острова [28] и сражался с пиратами у Согнефьорда, а теперь любил о той своей жизни порассказать. Вернувшись домой, он женился на Оддню – не самой умной, зато самой высокой и статной девушке в округе. Денег на свое хозяйство они не имели и долгое время арендовали дальний хутор у деда Вильгельмины – Сёльви, сына Орма Бычья Шея. Кальву не везло: в амбаре сгорел урожай зерна, в тот же год коровы, которых он купил в рассрочку, умерли от поветрия одна за другой. Не везло и самому Сёльви, дальний хутор пришлось продать. Оддню и Кальв остались работать в усадьбе своего хозяина, а потом стали служить его сыну Стурле. После смерти жены Стурла распустил всех слуг и батраков и оставил лишь Кальва и Оддню, чтобы те вели хозяйство и присматривали за Вильгельминой в его отсутствие.

– А что слыхать было ночью-то?

– Рыжая беспокоилась в конюшне, и Буски ворчал. Думаю, приходил волк.

– Я и то смотрю – кобыла вся в мыле.

– После завтрака надену лыжи и обегу изгородь, – сказала Вильгельмина. – Надо посмотреть, нет ли где пролома.

– Дельно, – одобрил Кальв. Его лицо, покрытое множеством мелких, точно усыпанных крупой морщин, разъехалось в радостной улыбке. – Я всегда говорил молодому хозяину Стуряе: девочка-то наша будет доброй хозяйкой. Всякому честь станет – такая женушка. Пора, пора подыскать тебе подходящего мужа. Это теперь принято сидеть в девках аж до двадцати годов, а в наше-то время и моложе тебя невест брали. Пусть бы наш местер [29] расстарался да нашел бы там у себя в Нидаросе сына лендрмана али барона какого. Приданое-то за тобой он немалое даст, это уж точно. Наш молодой хозяин для своей доченьки ничего не пожалеет!..

Вильгельмина фыркнула. С тех пор как ей минуло два года, Кальва было хлебом не корми – дай только порассуждать, что-де во всей округе едва ли найдется парень, достойный такой невесты, как его обожаемая принцесса, дочка местера Стурлы. Не иначе, придется искать ей жениха «в дальних франкских иль аглицких землях», потому как у нас-то настоящие парни давно повывелись.

Вильгельмина мазала мед на свежие лепешки и не думала ни о каком женихе.

«Сейчас обойду усадьбу, – говорила она себе. – Потом помогу Оддню готовить обед. После обеда возьму Буски и побегу к „Красному Лосю“. И надо сказать Оддню, чтобы не ждала меня к ужину: может, останусь ночевать у Агнед. Мы будем весь вечер говорить с Торлейвом, я расскажу ему, как напугалась ночью. Он скажет: я же говорил тебе, а ты смеялся надо мной, Рагнар Кожаные Штаны. Да ты настоящий заяц! Рагнар Кожаные Штаны не должен ничего бояться! А я отвечу: посмотри на себя, Хрольф Пешеход! [30] Ты назвал трусом меня, Рагнара Кожаные Штаны, и теперь должен держать ответ: я вызываю тебя на битву. А он: что ж, так тому и быть, но да вспомянем обычай наших славных предков – поссорившись на пиру, битву откладывать до утра! А потом Агнед принесет нам горячего сбитня и пирогов. А утром мы подеремся, и я выиграю, как всегда».

Закончив завтрак, она надела отцову теплую куртку – темно-коричневую, лохматого сукна. Красивая куртка, прошитая по швам синей тесьмою, и из такой же тесьмы застежки, а пуговицы выточены из оленьего рога. Прежде отец всегда ходил в ней по усадьбе, но в последние годы она стала ему тесна, Вильгельмине же была велика что в длину, что в ширину. Зато, надевая ее, она будто становилась ближе к отцу.

Она подпоясалась красным кушаком и заткнула за него красные рукавички. Ее шерстяная лапландская шапочка, привезенная когда-то Стурлой с севера, также была красной и напоминала колпачок озорника ниссе – с красной кисточкой и клапанами, прикрывающими уши. Вильгельмина обула свои маленькие лохматые остроносые пьексы [31] , взяла сумку с инструментами, пучок дранки и, толкнув тяжелую дверь, вышла на двор.

Воздух был свеж и чист. Солнце сияло, заливая снег слепящим светом; точно бело-золотой сверкающей глазурью покрыты были двор, и выгон, и скаты крыш. В кустах рябины перекликались воробьи и синицы. Надо будет насыпать им зерен и крошек: в такую погоду тяжело добывать корм. В усадьбе Стурлы к Полю всегда вывешивали для птиц сноп ржи или даже пшеницы. Но до Ноля еще три недели, а воробьи хотят есть уже сегодня.

Маленькие лыжи Вильгельмины застоялись под навесом. «Как приятно будет им сейчас скользить по нетронутому снегу, прокладывая вдоль забора две светлые борозды», – думала Вильгельмина, завязывая ремни.

Она побежала вперед, оглядывая изгородь на ходу. Снег поскрипывал, сумка с инструментами хлопала по бедру. Усадьба занимала почти весь остров – кроме обширного выгона, где летом пасся хуторской скот.

Вильгельмина миновала старую поварню и дровяной сарай, пробежала за амбаром и стабуром – большим, в два жилья. Внизу стабура помещалась обычная кладовая, но деревянная лестница, которую за ночь совсем завалило снегом, вела на галерею с резными перилами. Через галерею можно было попасть в верхнее жилье. Там в огромных сундуках хранились пуховые перины, одеяла, подушки, нарядные сарафаны и платья ее прабабки по отцу, Асты, и бабки – Ракели, дочери Вильхьяльма, в честь которого Вильгельмина получила свое имя. Было там и подвенечное платье Кольфинны – рыжевато-бурое, как осенняя листва, вышитое золотой нитью по подолу. В особом ларце, заботливо обернутая тканью, хранилась венчальная корона. Оддню раз показала ее Вильгельмине. Корона была бронзовая, украшенная янтарем и цветными бусинами. Позолота, покрывавшая ее зубцы и обруч, давно осыпалась. И все же Оддню благоговейно разворачивала таинственный покров, слой за слоем, а Вильгельмина ждала с замиранием сердца. Корона оказалась слишком большой и тяжелой, чтобы Вильгельмина могла представить ее на своей голове. Такая впору была бы высокой статной невесте, а Вильгельмина знала, что никогда такой не станет.

Верхним жильем стабура в усадьбе пользовались как летней спальней – там стояла большая просторная кровать. Покуда Стурла не перестроил старый дом, Вильгельмина и Оддню летними ночами всегда спали в стабуре: не так душно. А в прежние времена в стабуре стелили постель молодоженам после свадьбы; возможно, когда-нибудь постелят и ей – если, конечно, найдется для принцессы подходящий принц, из дальних ли краев или из ближних, «сын лендрмана али барона какого».

Изгородь повсюду была цела, только справа от северных ворот, что вели к выгону, прутья плетня разошлись. Едва ли кто крупнее зайца проскользнул бы в эту дыру, но порядок есть порядок. Вильгельмина высыпала на снег дранки и взяла киянку – большой деревянный молоток, с которым она ловко умела управляться. Надо было вбить несколько дранок в плетение изгороди. Закончив работу, она поднялась с колен и отряхнула юбку от снега, но тут Буски ощетинился и заворчал.

Зимнее солнце слепило глаза, Вильгельмина прикрыла их ладонью. Через выгон к усадьбе приближались двое лыжников. Надежда, зародившаяся было в сердце Вильгельмины, быстро погасла – стало ясно, что ни один из пришельцев не отец и не Торлейв.

Поначалу она не ощутила никакой тревоги. Летом путники редко заглядывали на Еловый Остров: к нему можно было только подплыть на паромной ладье, на которой отец перевозил скот, или на лодке; но зимой усадьбу навещали охотники, бродячие торговцы, странствующие музыканты, монахи-проповедники, паломники. Многие сворачивали с Дороги Конунгов, чтобы попросить воды, еды, а иногда и ночлега. Наведывались и соседи – жители ближних усадеб.

Вильгельмина ждала, глядя поверх ворот. Лыжники приближались, и один из них, тот, что шел впереди, даже помахал ей рукой. Коренастый и крепкий, он прочно стоял на лыжах. Короткий подбитый зайцем кафтан зеленого бархата поперек плотного торса перехвачен был широким охотничьим поясом с крюками для подвешивания добычи и всякой всячины. У левого бедра – меч в красных сафьяновых ножнах, на правом – широкий финский нож в футляре с серебряными бляшками. Крест-накрест пересекали фигуру охотника два ремня – один от старого ягдташа, другой от кожаного чехла, висевшего за спиной. Какая-нибудь другая девица, возможно, и не догадалась бы, что это за чехол, но Вильгельмина сразу узнала очертания самострела. В свое время Стурла научил ее метко бить в цель. Сколько мишеней они вместе расколотили в щепки тяжелыми болтами – не счесть.