Золотой Легион
Шрифт:
Заснул он лишь глубокой ночью…
Уже утром следующего дня весть о фееричном представлении в кабаре облетела все не только местные, но и некоторые «звездно-полосатые» газеты.
Дворец, искусно созданный почти сорок лет назад Родольфо Маури, гудел от новостей и обсуждений. Вся обслуга в этом громадном особняке с видом на набережную Малекон, узорчатыми башенками и громадным куполом, шепталась по углам только об этом! «Как много именитых гостей! Какие перспективы и возможности это сулит!»
Но хозяин всего этого великолепия был строг и сосредоточен. Быстрыми уверенными шагами, гулко отдающимися в высоких сводах беломраморных с золотом лестничных пролетов, он поднялся на второй этаж.
Охрана по пути щелкала каблуками, приветствуя яркие генеральские эполеты и суровый взгляд чуть по-восточному зауженных глаз идущего.
Уже неспешным шагом он прошел по громадному ярко освещенному солнцем залу. Здесь свободно могли разместиться три-четыре полноценных школьных класса с учителями, грифельными досками, да и, наверное, всем остальным персоналом школы.
В огромных, много выше человеческого роста зеркалах, обрамленных декором от «Tiffany», отражался лишь белый с прожилками блестящий пол и мощные декоративные колонны с затейливыми рисунками.
Широкие белые окна с медной раскладкой подчеркивали великолепие убранства. Где-то там, снаружи, жил своей нелегкой жизнью город, на который равнодушно смотрели бойницы и жерла старинных пушек крепости Эль-Морро, возвышавшейся на высоком берегу залива.
Никак не отреагировав на вытянувшихся в струнку охранников, Фульенсио проследовал в свой кабинет. Небольшой, но уютный. Здесь, в северо-восточном углу здания, где располагались апартаменты генерала, было не жарко даже в палящий зной.
И сейчас тишина и легкая прохлада настраивали на отдых и умиротворение. Но времени на это не было!
В дверь постучали. Вошедший секретарь напомнил о назначенной встрече с посетителями. Фульенсио небрежно, по-мальчишески кинул свою широкую массивную фуражку на изгибающийся старинный настенный светильник и еще раз осмотрел, достаточно ли представительно выглядит президентский кабинет. Он зачастую переживал, что блеска и изящества здесь недостаточно.
Поправил тяжелое бронзовое пресс-папье. Глянул на столик с изогнутыми ножками, со столешницей из зеленого камня, на котором громоздился высокий позолоченный телефонный аппарат, и, кажется, остался доволен.
«Начнем!» – бодро воскликнул он, давая тем самым приказ впустить гостей.
…Они сидели вчетвером в изящных креслах темной кожи вокруг невысокого круглого столика.
Сам Фульенсио в неизменном мундире с золочеными эполетами, аксельбантами и огромной бляхой ордена на левой стороне груди.
Рядом, конечно же, восседал незаменимый в финансовых делах юркий консультант Леер в неизменно модном костюме. В пиджаке с длинными широкими обшлагами и идеальными стрелочками на брюках.
Третий приглашенный внешне походил на богатого хозяина ранчо или асьенды где-нибудь в Техасе. Светлый костюм, белая рубашка с узеньким галстуком и широкополая ковбойская шляпа из бежевого фетра, висящая на спинке его кресла. Широкое упитанное лицо, мощный торс. Он был крупным, очевидно, очень сильным и чем-то напоминал быка. Тонкие усики могли бы сделать его облик мягче, если бы не острые колючие глаза и ядовитая ухмылка пухлых губ. Гость дышал глубоко, размеренно. Грудь вздымалась при каждом вздохе, после чего воздух со свистом вырывался из чуть раздутых ноздрей этого «мачо». Сразу было видно, что с этим человеком надо или дружить, или держаться от него подальше.
Это был Орландо Мессерер – глава самой устрашающей военизированной группировки в стране. Фанатично преданный диктатору, он собрал небольшую личную армию из самых грязных подонков и преступников. Эта «кровавая гвардия», получила прозвище «тигры Мессерера». Она наводила ужас на всех, где только появлялась. Жестокие пытки и казни недовольных были обычными для них способами воздействия. А в провинции Ориенте, где он губернаторствовал, не было человека страшнее. Уважали его немногие, боялись – все!
Его одиозный облик подчеркивал небольшой старинный, похожий на сувенирный, топорик, которым он легко, как пилочкой для ногтей, поигрывал в своих громадных лапах. Казалось, готов был в одно мгновение раздробить череп любому, кто скажет хоть слово против его воли.
Четвертый приглашенный чувствовал себя неуютно. Сидел на краешке кресла, поджав под себя ноги и выпрямив спину. Почти не притронулся к ароматному кофе в маленьких изящных фарфоровых чашечках, которые стояли перед всеми присутствующими. Взгляд его все время стремился к полу или столешнице. Он всем видом своим как будто стонал: «Отпустите уже меня! Я все сделаю, как вы скажете, только увольте меня от этой компании».
Одет был в серый дорогого пошива сюртук, брюки со стрелочками из тонкой шерсти. Очевидно, удобные, но далеко не модные ботинки с круглыми носами. Типичный фабрикант и семьянин. Это угадывалось с первого взгляда. Трудоголик и фанатик, впрочем, достигший в бизнесе определенных высот. Небольшой кожаный портфель лежал на коленях. Придерживая его двумя руками, он нервно теребил уголки.
И вся эта разношерстная компания пристально смотрела на кусок полупрозрачного кристалла бело-лунного цвета, величиной с кулак, украшавший середину стола. Солнечные блики играли на многочисленных гранях полупрозрачного минерала.
Леер, прищурившись, дурашливо поворачивал голову, пытаясь поймать глазом блики разноцветных «зайчиков».
Молчание прервал генерал.
– Итак, докладывайте!
Мански отвлекся от своей детской забавы, придвинул кресло поближе и бодрым, хорошо поставленным голосом человека, привыкшего «вешать лапшу на уши», начал:
– Как Вам известно, генерал, горы на востоке страны богаты медью, которую уже много лет добывают и перерабатывают иностранные компании. – Вот представитель одной из них, – и он указал на потупившего взгляд, как будто наевшегося мыла, фабриканта.
– Это владелец компании «RIDICA MINERVA» Умберто Лопес Кабрера.
Генерал склонил голову на полтора миллиметра. А известный на всю Америку горнорудный магнат, как провинившийся школьник, попытался встать. Сделать это ему помешало тяжелое кресло. Так и не выпрямив до конца ног, он вынужденно плюхнулся обратно на кожаное сиденье.
Злая ухмылка исказила лицо «техасца». Он признавал в людях только грубую силу. А расшаркивание и все эти кабинетные манеры считал слюнтяйством и признаком слабости.