Чтение онлайн

— По-моему, дождь собирается, — сказал он, — а флаг ведь совсем новый. Жаль будет, если он испортится, может, лучше вообще его не поднимать?

Гарольд появился из-за угла словно бизон, по следам которого крадутся индейцы.

— Я отполировал пушки, — крикнул он, — они теперь блестят! Зарядить их?

— Ничего не трогай, — сурово сказал Эдвард, — или сам взлетишь на воздух.

Эдвард не часто проявлял заботу о младшем брате.

— Не прикасайся к пороху, а то пожалеешь.

Гарольд отступил безвольный, подавленный, послушный.

— Она сказала, что будет ждать от меня писем, — неожиданно начал он, — сказала, что можно писать с ошибками, главное писать. Так необычно слышать от нее такое!

— Ой, да заткнись ты! — рассвирепел Эдвард.

Все снова погрузились в печальное молчание.

— Пойдемте в лес, — робко предложил я, чтобы снять нарастающее напряжение, — нарежем себе веток для луков и стрел.

— Она подарила мне нож на прошлый день рождения, — угрюмо сказал Эдвард, не двигаясь с места. — Так себе нож, но, все же, жаль, что я его потерял.

— Когда у меня болели ноги, она сидела со мной полночи и растирала их чем-то, — сказал я. — Я совсем забыл об этом, вспомнил только сегодня утром.

— Пролетка! — крикнул Гарольд. — Слышите, гравий хрустит под колесами?!

И тогда, в первый раз за этот день, мы взглянули друг другу в глаза.

Пролетка вместе с пассажиром и чемоданами, наконец-то, выехала за ворота, и грохот ее колес затих вдали. Флаг так и не взвился над крышей курятника, и ни одна из пушек не провозгласила конец тирании. От глазированного торта нашей жизни судьба отрезала незаменимый кусок, и теперь мы остро ощущали возникшую пустоту. Мы разбежались в разные стороны, чтобы скрыть друг от друга свою печаль. Я придумал перекопать весь свой садик, от начала до конца. Он не нуждался в перекапывании, но подобная процедура не могла ни навредить ему, ни послужить на пользу, поэтому, полный энергии и упорства, я принялся за работу. Больше часа я работал под палящим солнцем, только чтобы отогнать неприятные мысли. Вскоре меня нашел Эдвард.

— Я нарубил в лесу дров, — сказал он с виноватым видом, как будто кто-то требовал от него отчета.

— Зачем? — глупо спросил я. — У нас ведь полно дров.

— Я знаю, — ответил Эдвард, — но лучше всегда иметь немного про запас. Никогда не знаешь, что может случиться. А зачем ты копал?

— Ты сказал, что собирается дождь, — поспешно объяснил я, — поэтому я решил поскорее здесь все перекопать. Хорошие садовники всегда поступают именно так в подобной ситуации.

— Да, мне показалось, в какой-то момент, что пойдет дождь, — признался Эдвард, — но я ошибся. Погода так переменчива. Поэтому, наверное, я себя сегодня так странно чувствовал.

— Да, это из-за погоды, — ответил я, — мне тоже сегодня не по себе.

Погода была ни при чем, и мы оба это знали, но готовы были, скорее, умереть, чем признать настоящую причину.

То, что природа иногда созвучна человеку замечают достаточно часто и, каждый раз, поражаются этому, как новому открытию. Для нас, не знавших других условий жизни, казалось простым и естественным, что ветер поет и плачет в верхушках тополей, а во время затишья струи дождя резко заливают пыльные дороги в этот бурный мартовский день, когда мы с Эдвардом ждем на перроне прибытия нового гувернера. Излишне объяснять, что встреча эта была придумана тетушкой, решившей, что наши невинные души раскроются друг другу во время прогулки со станции, и что открыв в себе множество хороших качеств, мы неизбежно станем друзьями, и дружба наша будет зиждется на взаимном уважении. Смешная фантазия, не больше. Эдвард предвидел, что основные репрессии гувернер направит против него и потому был угрюм и односложен; он решил вести себя настолько неприветливо, насколько позволят правила приличия. Было очевидно, что роль оратора и поставщика пустых любезностей отведена мне, что не делало предстоящую встречу особенно долгожданной и радостной, потому что учтивости, расшаркивания, многоречивые объяснения и другие лакейские обязанности вызывали у меня сильное отвращение. Одним словом, в наших сердцах бушевал такой же непогожий мартовский денек, как и в природе. Хмуро и сердито вглядывались мы в окна замедлявшего ход поезда.

Каждый склонен, однако, переоценивать предстоящие ему трудности. Встреча получилась легкой и неформальной. Среди набившейся в вагон деревенской публики оказалось довольно легко узнать гувернера, и прежде чем я успел произнести одну из своих тщательно продуманных фраз, он отправил чемодан в поместье на телеге, а свою персону препоручил нам и неспешной прогулке. У меня отлегло от сердца, я поднимал глаза на нового друга и видел, что мы опасались чего-то намного более скучного, поучающего и сурового. Он глядел вокруг с мальчишеским любопытством, носил пенсне и был совсем не причесан. Еще он непрерывно вертел головой, как маленькая птичка, и говорил с немного визгливой интонацией. Все это казалось странным, но не страшным.

Вприпрыжку мы бежали через деревню, поглядывая по сторонам.

— Очаровательно! — вскоре изрек он. — Весьма очаровательно и прелестно.

Я не знал, как реагировать на подобный отзыв и в растерянности взглянул на Эдварда, который шел рядом, засунув руки в карманы и уныло повесив нос. Он играл свою роль и не желал отступать от нее.

Тем временем, новый знакомец сложил руки перед глазами наподобие подзорной трубы и прищурился на что-то, на что я не мог понять.

— Какое изящество! — высказался он. — Пятнадцатый век, если не ошибаюсь!

Я окончательно растерялся, если не сказать испугался. Мне вспомнилась история мясника из «Тысяча и одной ночи», который вывесил на прилавке туши на продажу, а ошарашенные люди видели перед собой само расчлененное человечество. Так и новому знакомому наша скучная привычная жизнь казалась чем-то необычным.

— Ах! — разразился он снова, когда мы неслись галопом между живыми изгородями. — То поле и холмы за ним, и нависшая над полем грозовая туча — это же настоящий Дэвид Кокс!

О том, что Дэвид Кокс — художник, пейзажист я узнал значительно позже. Тогда же я вежливо объяснил гувернеру:

— Это поле фермера Ларкина. К фермеру Коксу я могу проводить вас завтра, если он ваш друг, но там нет ничего интересного.

В этот момент хмурый Эдвард выразительно взглянул на меня, явно желая сказать: «Что за псих нам попался!»

— Как чудесно жить вот так, в деревне, — продолжал восторженный юноша, — и эти домишки и усадьбы, словно пережитки былого, именно они делают английский пейзаж таким божественным, таким неповторимым!

Неугомонный кузнечик оказался для нас настоящей обузой! Родные поля и фермы, в которых мы знали наизусть каждую травинку, ничем не заслужили подобных эпитетов. Я никогда не думал о них, как о «божественных», «неповторимых» или каких-нибудь еще. Они были… ну, они просто были, и этого нам хватало. В отчаянии я пихнул Эдварда в бок, чтобы заставить его начать какой-нибудь разумный разговор, но он лишь усмехнулся и насупился еще больше.

— Отсюда уже виден наш дом, — заметил я вскоре, — а вон Селина бегает за осликом, или ослик бегает за ней, отсюда понять трудно. Но, в любом случае, это они.

Конечно же, в ответ на мои слова гувернер выпустил полный заряд прилагательных.

— Восхитительно! — откликнулся он. — Так сочно и гармонично! И так блистательно выдержанно!

По лицу Эдварда я понял, что он задумался о выдержке, которую нам придется проявить.

— Романтика все еще живет под этими старыми крышами!

— Если вы о чердаках, — заметил я, — то на них стоит старая мебель, а, бывает, там хранят яблоки. Случается, что под карниз залетают летучие мыши и мечутся внутри, пока мы не выпроваживаем их с помощью метел и других приспособлений. Но больше ничего там интересного нет.

— О, только не говорите мне, что там одни летучие мыши! — воскликнул он. — Неужели там нет привидений? Вы меня глубоко разочаруете, если не расскажете о привидениях!

Я не нашелся, что ответить, чувствуя себя не готовым к подобному разговору. К тому же, мы уже подходили к дому, и свое задание я считал выполненным. Тетя Элиза встретила нас на пороге, и пока взрослые шумно перебрасывались прилагательными, причем делали это одновременно, как у них принято, мы ускользнули на задний двор и поспешили увеличить расстояние между нами и цивилизованным миром, опасаясь, как бы нас не позвали пить чай в гостиную. К тому моменту, как мы вернулись, новый гость поднялся к себе переодеться к ужину, так что до завтрашнего утра мы были избавлены от общения с ним.