Чтение онлайн

– Ну и что? – спросил человек, снявший шлем.

– А… Ничего, – ответил пассажир.

– Странно, но я так и думал, – ответил мотоциклист. Он поднял правую руку в огромной перчатке, и что-то в его руке неожиданно ожило. Пассажир «ауди» нервно крикнул, завыл, заголосил и схватился за колено. – Могу продолжить, – совершенно бесстрастно сообщил мотоциклист.

– Не надо! Что вы хотите?

– Грустной правды, – сообщил мотоциклист. Казалось, он и впрямь грустит от того, что правда не доставит ему удовольствия. – Ты кто?

– Я… я – клерк, всего лишь – мелкий клерк, я ничего не решаю, – плакал молодой человек с простреленным коленом.

– Если ты думаешь, что я хотел поговорить с премьер-министром, то ты ошибаешься. Итак. Места проведения предвыборных мероприятий с участием первого лица. Время проведения. Режим безопасности, телевизионные трансляции. Допущенные к организации фирмы. Я считаю до десяти и стреляю второй раз. Потом – еще до десяти и третий. Пока не закончится обойма. Тебе – хватит.

– Не-е-е на-а-адо-о-о-о! – орал, извиваясь, пассажир «ауди». – Я ничего не понимаю, зачем вам это?!

– Не понимаешь – и хорошо. Кстати, уже «шесть», «семь», «восемь»…

– Прекратите! Остановитесь! Все вот там, в портфеле! – Клерк подбородком указал на сиденье рядом с собой.

– Молодец, с этого и надо было начинать! – Мотоциклист перегнулся через корчащегося от боли в колене человека и забрал портфель. Не опуская пистолет, щелкнул замком, достал кожаную папку и быстро пролистал. – Умница. Не надо было спорить. Умер бы без мучений. – Его лицо в этот момент почему-то как раз исказилось от муки, будто это у него в колене сейчас сидела пуля, будто это ему угрожали смертью.

Их дальнейший разговор был, на удивление, коротким. Уже через три минуты (электронный хронометр на приборной доске «ауди» зафиксировал время с поразительной точностью) человек в мотоциклетном костюме снова поднял пистолет.

– Пока, мой друг. Прости меня, пожалуйста, я не получаю от этого совершенно никакого удовольствия. Мне даже стыдно.

С тех пор как погибла жена, у него не было женщин. Он никогда не был «ходоком» или сердцеедом, не приветствовал и не практиковал измен. Вероятно, не от того, что был слишком честным, а просто потому, что знал за собой такой грех – очень легко влюбиться, а что делать потом – одному Богу известно. На работе, да и за ее пределами его окружали красивые женщины в достаточном количестве, можно даже сказать – в избытке. Ему нравилось смотреть на них, иногда флиртовать – просто так, без последствий, ради процесса. Тем не менее много лет назад он влюбился в коллегу по работе, талантливую подчиненную, но ни разу никак не демонстрировал это. В последние годы он потерял эту девушку из виду, и вот – вдруг – снова нашел.

В своих бесцельных блужданиях по Москве, когда он ходил пешком или бессмысленно нарезал круги на машине, он столкнулся с ней случайно, нос к носу, в китайской забегаловке, куда зашел утолить голод. Она шла между столиков – стройная, как всегда с легкой полуулыбкой. Ее волосы цвета спелой пшеницы освещали полутемный зал и даже, как ему тогда показалось, создавали вокруг головы что-то похожее на нимб. Последний раз он видел ее невероятно давно – тогда она потребовала остановить машину где-то на МКАДе и ушла прочь, гордая, оскорбленная его нежеланием дать волю собственным эмоциям. Сейчас, увидев ее, он на секунду потерял дар речи, а потом беззвучно, одними губами произнес: «Лена».

– Ты?! – Ее улыбка стала шире и ярче. – Господи, как же я давно тебя не видела, ох, да тебя просто невозможно узнать!

– Привет, Лен. – Он смущенно прятал глаза, не зная как реагировать. – Ты здесь одна?

– Да нет, мы с подругами, вот там, за угловым столиком. Присоединяйся, а? – Она задорно подмигнула, а потом – как туча опустилась на ее лицо. – Прости, я слышала, что с твоей семьей… я очень сожалею, правда… И еще. Знаешь, тогда, когда мы виделись в последний раз, ну… Я вела себя очень глупо. Ты… ты очень хороший и добрый. Прости меня, ладно?

– О чем ты, господи, спасибо, Лен. Спасибо. Я сейчас не могу с вами, у меня… – он замялся, – у меня тут деловая встреча, но я очень хочу как-нибудь тебя увидеть. Можно? – Он вдруг понял, что зря сказал это, но было уже поздно.

– Конечно, слушай, я буду так рада! Вот, держи. – Покопавшись в сумочке, она протянула ему мятую визитную карточку– У меня, видишь, как обычно бардак в сумочке. Я помню, ты говорил, что с этого начинается бардак в голове.

– Я шутил, Лена. Спасибо. Я обязательно тебе позвоню, можно?

Она махнула рукой и пошла дальше по проходу. Надо было бежать, бежать быстро и без оглядки. Пока не началось.

Они поймали его на следующий день после того, как он выполнил свое задание, свое предназначение. Эти люди в одинаковых костюмах отвезли его куда-то за город, привязали к спортивному станку в сыром подвале и оставили одного на час. Потом вернулись, сняли пиджаки, аккуратно развесив их на спинках пыльных стульев, и начали по очереди бить старого уголовника. Их было трое, и каждый наносил по два-три удара, уступая место товарищу. Каждый задавал только один вопрос: кому ты звонил? Пытаясь улыбнуться остатками лица, Федор отрицательно мотал головой, говорить он все равно уже не мог.

Допрос несколько раз прерывался и начинался снова. Когда Федор терял сознание, приходил доктор, осматривал его и делал уколы. После этого его снова начинали бить. Он не знал, сколько прошло времени, и не помнил, какой сейчас день недели.

Потом мучители сделали ему какую-то новую инъекцию, и старик почувствовал, как закипает его кровь. Было немного страшно, но очень весело.

Федор умер на рассвете. С его лица так и не сошла блаженная улыбка. Перед смертью в него вливали водку до тех пор, пока окончательно не отключился мозг, а кипение крови не прекратилось. Впрочем, втайне он всегда мечтал о такой смерти. Лучше и придумать нельзя. К этому моменту Федор уже хотел, очень хотел ответить на все вопросы, рассказать все, но его мучители немного переборщили с дозой. Он ушел совершенно честным. Он чувствовал, как несколько граммов его души нехотя отделяются от тела, и это чувство было невероятным и прекрасным. Нет, никакой небесный свет не полыхал перед его глазами, не голубело небо и не пели ангелы. Просто стало вдруг как-то темно, тихо и уютно. Наверное, так человек чувствует себя перед рождением, в материнской утробе. Потом его грубо вырывают оттуда, и всю оставшуюся жизнь он мучается смутными воспоминаниями, мечтая только об одном – снова оказаться там, в единственном месте, где комфортно, хорошо и никто ничего не требует.

Президент уныло молчал уже сорок две минуты.

…однажды, когда тебе станет совсем плохо – не знаю точно, когда это произойдет, но это случится, – ты используешь последний вариант. Уж прости, но тебе придется съездить в Петербург, стерпеть хамство этого толстяка в камере хранения (впрочем, необязательно, что будет его смена), плата за день не слишком большая. Даже если пройдут годы – тебе хватит денег. Забирай чемодан, иди в туалет на первом этаже, вход с улицы. Дальше – все понятно. Не хами, будь осторожен, ты должен жить…

…он сжимал в руке пластиковую рукоять «глока» – идеального оружия, с таким можно брать аэропорт, идти в самолет, заходить в банк. Он понимал, что кругом – враги. А больше – никого. Он никогда не видел такого пистолета раньше, но его палец как-то машинально нащупал предохранитель и перевел его в положение «огонь». В эту минуту он превратился в З-О-игрушку от первого лица. Он вышел из кабинки и первыми выстрелами положил пьяного сержанта, отливавшего спиной к нему. Резко повернув ствол вправо, дважды нажал на спуск. В своей тесной кабинке осела старушка, собиравшая червонцы за вход. Свидетелей не будет. Никогда не будет. Он повел дулом из стороны в сторону. Желающих больше не было.