Чтение онлайн

А потом подо мною снова понеслась снежная равнина, видимая так ясно, словно стальной пол под ногами вдруг стал прозрачен, и только багровые капли на нем портили вид. Я поднял веки — кровь стекала по моим рукам, с изувеченных пальцев, стиснувших края пилотского ложа, по куртке, по воротнику Новицкой — из ушей…

Упреждая команду туповатого автопилота, я блокировал шасси. Если сейчас выдвинуть каретки, челнок, едва коснувшись зыбкой поверхности неумятого снега, завязнет в нем по самые кормовые дюзы или перекувырнется через голову. Гладкое брюхо еще может сработать вместо лыжи — если нам очень, очень повезет, а запас удачи не окажется израсходован до дна.

Гром уже не давил на взбаламученные мучительной вибрацией мозги, кашу из глии с ликвором пополам, с интелтроникой вместо гавайского зонтика на зубочистке. Гром сливался с громом в чудовищную симфонию. Вагнер бы повесился от зависти, услыхав ее; Равель порвал бы партитуру «Болеро»; Рудольф Шенкер — сломал бы гитару. Мне пришло в голову, что на Земле запись этой посадки стоила бы бешеных денег.

Если бы до Земли можно было дотянуться.

Ледяная равнина все приближалась — медленнее и медленнее, стиснутый весом баржи воздух отрицал закон всемирного тяготения, а маршевый двигатель рокотал неумолчно, хотя по всем правилам ему давно пора было стихнуть, а недолговечным апельсиновым цветам тормозных парашютов — расцвести за кормою. Мы мчались к полюсу, и адская богмашина следовала за нами, будто оживший кошмар технофоба. Под нами, в толще миллионолетних льдов, стонали от неподъемной тяжести древние, вдавленные в планетную кору хребты. Над нами — висела в пустом небе, не расходясь, белесая дымка, готовая разродиться не снегом, нет — слишком мало влаги содержала атмосфера, чтобы даже в таком морозе могли зародиться крупные кристаллы, — но инеем, полог за пологом добавляя к многослойному савану. И все ниже склонялось к горизонту солнце, чьи буйные лучи не могли согреть этой страшной пустыни.

Я выжидал. Я прирос к приборам, к оптическим сенсорам в поисках сигнала, малейшего намека, что характер поверхности под брюхом корабля едва приметно изменился. Падала температура за бортом — минус тридцать, минус сорок… километр за километром, все медленней порхают молекулы в тепловом движении… минус шестьдесят… ну, ещё несколько градусов…

Никаких сенсоров не надо было, чтобы заметить границу. Вроде бы все так же: и белый иней, и колючие искры — а сразу становилось ясно, что под нами уже не снег. Я помянул про себя всех демонов преисподней, потому что молить господа о помощи в предприятии, рожденном столь чудовищной гордыней, казалось мне немного кощунственным, и еще немного сбавил мощность двигателя.

Баржа просела… и лед под ней начал кипеть.

В отличие от воды, углекислота не может существовать в жидком виде при нормальном давлении. Это знает любой школьник. Жар разогретых бортов заставлял сухой иней превращаться в газ, взрываться в потоке теплового излучения, и мы летели теперь уже на бьющей снизу ударной волне, под чудовищный, немыслимый грохот, от которого раскалывался лед, и отзвуки его, должно быть, долетали до самых отдаленных краев полярной шапки.

Позади нас горизонта не было. Только сизая стена, где мешались снежная пыль и обретший плоть ветер. Ветвистые разряды молний, полосовавшие тучу бело-голубым огнем. И зеленое сияние крыльев богмашины, все так же неотвратимо и верно следовавшей за призывным огоньком ТФ-распада. Наш полет вырубал в снежном покрове глубокую траншею, окруженную косыми валами; на дне ее угрожающе поблескивал вечный лед.

Тревожно заполыхал индикатор. Хорошо, что я сообразил продублировать звуковые сигналы — зрительными, иначе мог бы упустить момент. До полюса — двести километров. При нашей нынешней скорости — меньше пяти минут лету, может быть, чуть больше, потому что сбрасывать ход надо загодя, покуда это вообще возможно. Скоро обшивка остынет на ледяном встречном ветру, невзирая на отличную теплоемкость керамита, и взрывная подушка перестанет поддерживать нас на весу.

Не успели. Предупреждающе заплясали огоньки вирт-контролек, и баржа разом грянулась о лед. Я думал, что сейчас шпангоуты рассядутся и рубка сомнет нас в кулаке, прежде чем крылья богмашины сомкнутся над нами, потому что А-привод не умолкал ни на мгновенье… или его мерный рев стихнет пугающе, и волна плазмы хлестнет сквозь потерявшие сверхпроводимость обмотки… но ничего подобного — только хрустнули, от удара все глубже вколачиваясь в кость, мои бронегрызные зубы. Будто исполинский снегоход, баржа мчалась к полюсу, перепрыгивая трещины, подскакивая на каких-то волосяных неровностях, поднимая крыльями снежные волны, тут же исходящие паром в потоке плазмы из дюзы, проскальзывая на микронном слое сжатого газа.

Только бы не потерять груз, молился я. Только бы на этой безупречной равнине не нашлось ни одного окаменелого снежка. Столкновение с мельчайшим препятствием может оторвать контейнер… хотя теперь это уже неважно. Раньше надо было тревожиться. Сейчас десять-двадцать-сто километров на север или юг уже не сыграют роли. Хотя полюс — хорошее место. Символическое.

Вот оно.

Команду на сброс контейнера подал тоже джинн. На скорости, вдвое превышающей скорость звука, среагировать вовремя мог бы разве что пилот древних, до-интелтронной эры истребителей. Я только сбавил мощность маршевого двигателя до предельно малой, дальше которой — потеря синхронизации и взрыв.

«Встаем», — напомнила Новицкая.

Легче сказать, чем сделать. Стиснув зубы, я задействовал силовые аугменты. Тело вновь пронизала боль — за минувшие дни надорванные связки только начали заживать, а сейчас на них снова ложилась запредельная нагрузка. Зато стало проще двигаться — моторные программы взяли на себя заботу о равновесии.

Ковер забрызганных кровью шуршащих оберток колыхался под ногами.

Я полностью передал управление «Кометой» автопилоту — ошибки, которые тот успеет наделать, не столь существенны, — сосредоточившись на контроле за собственным телом. Меня швыряло от стены к стене короткого коридора, пытаясь насадить на острые скобы ступенек. С трудом я выволок из каюты вялое тело Деборы Фукс. Жаль, что на борту нет одеял, — хотя зачем они в невесомости? Пришлось взвалить ученую на закорки и, бегло заглянув в ее интербрейн, зафиксировать мышечные тяжи, так что мне не придется ее придерживать. Я вцепился в скобы рядом со шлюзовой камерой и снова подключился к автопилоту.

Баржа вот-вот должна была вывалиться из-за звукового барьера. Чуть приотставшая богмашина колыхалась где-то над полюсом, смутно видимая сквозь поднятую нами бурю. Вот и отлично.

Насосы судорожно выкачивали из баков последние литры воды. Спасибо и на том, что топлива хватило. Больше оно нам не понадобится. Одной командой я отключил ТФ-преобразователь и выстрелил из скрытых между дюзами контейнеров тормозные парашюты. Будем надеяться, что сорок километров — это безопасное расстояние от эпицентра.

Ещё один толчок; после жутких судорог последних минут он уже не воспринимается как убийственный — просто очень сильный, но мокрые от крови и биогеля скобы рвутся из рук. Доза С300 в кровь. Звонкие аккорды в ушах. Я одновременно царапаю снег закрылками, слежу, как стремительно падает скорость, и наблюдаю, как замирает тревожно богмашина, не в силах уразуметь древними, косными алгоритмами поведения, куда же подевалась ведущая ее невидимая звезда, комочек преобразованного пространства, несомненная работа рук хозяев — если у создателей затерявшейся машины были именно руки.

Пора.

Чтобы передать команду на подрыв, мне не требовалось ретранслировать ее через спутник, да она и не прошла бы — полярные области Габриэля плохо просматривались со стационарной орбиты. И все же я пережил несколько весьма неприятных мгновений, покуда сбоящая через такт интелтроника баржи обработала приказ, передала его детонатору сквозь электрический хаос сухоснежной бури…

И в сердце сизой тучи зажглась радужная, рукотворная звезда. На секунду — а потом с медово-золотым шариком Адоная, прокатывающимся вдоль горизонта, заспорил яркостью аннигиляционный взрыв. Свет его пронизал снежные толщи насквозь. На какой-то миг белая равнина обернулась прозрачным стеклом, и я увидал, как в глубине плещутся потревоженные взрывом мертвые воды подледных озер.

Богмашина поколебалась миг — я видел это явственно — и ринулась к поверхности… туда, где ее повелением начал управлять иной алгоритм. Закутанное в огонь стальное семя окунулось в эпицентр взрыва… да и замерло там, расправляя на пробу зеленые крылья.

Получилось.

Теперь осталось нам — выжить.

«Маски», — передал я Новицкой и сам натянул одной рукой стандартный габриэльский намордник. Больше для того, чтобы не сжечь легкие первым же вдохом. За бортом сейчас очень холодно. Никакое наращение не поможет, если водяной пар застывает инеем прямо в бронхах. Ну ничего. Если вторая часть моего плана… или третья?.. пройдет не хуже первых, то нам недолго мерзнуть среди вечных льдов. А если на этом Фортуна решит, что довольно с меня, то тем более — недолго. Пока не отключусь от переохлаждения.