Классическая проза

Юнгу везло, и около месяца, счастливо закладывая банки, меча удачные ответы или понтируя, купался он в десятках тысяч рублей, привыкнув даже, когда играл, смотреть на них не как на деньги, а как на подобие игорных марок, — некое техническое приспособление для расчета. Но счастье, наконец, повернулось…

Четвертый спутник, видимо, нечасто ездил в плацкартном вагоне. Он большей частью сидел, положив ладони на колени, словно прикрывая заплаты на штанах. Рукава его черной сатиновой рубахи кончались где-то между локтями и кистями рук, а белые пуговки на вороте и на груди придавали ей вид детской, мальчиковой.…

Город соединялся с портом узкими, крутыми, коленчатыми улицами, по которым порядочные люди избегали ходить ночью. На каждом шагу здесь попадались ночлежные дома с грязными, забранными решеткой окнами, с мрачным светом одинокой лампы внутри. Еще чаще встречались лавки, в которых можно было продать с себя…

Вечер как вечер, приятный, но отнюдь ничем не отмеченный, таких вечеров у меня бывало предостаточно, всех не упомнить. И от этого вечера я тоже не ждал ничего особенного. Фезерстоун провел меня в гостиную — уютную, но несколько заурядную. В ней стояли большие плетеные кресла, обитые кретоном, стены…

Все это, впрочем, никак не может изменить того факта, что Пнин сел не в свой поезд. Как могли бы мы диагносцировать этот прискорбный случай? Пнин, и это следует подчеркнуть особо, ни в коем случае не принадлежал к типу благодушной немецкой банальности прошлого века, именуемой der zer treute Profe or…

– Подпруги я ему отпустил, нехай постоит оседланный, а трошки охолонет – тогда расседлаю, – говорил хозяин, заботливо накидывая на коня нахолодавшую попонку. А сам, ощупав седловку, уже успел определить по тому, как была затянута чересподушечная подпруга, как до отказу свободно распущена соединяющая…

II Кстати, надо его представить читателю. Рекомендую: кандидат прав и естественных наук Николай Николаевич Щетинников. От роду двадцать восемь лет, но его серьезный и строгий вид заставляет ему давать больше. Сын небогатых и почтенных родителей, из захудалого дворянского рода, обожавших своего первенца…

Подвахтенные, спящие рядами на палубе, могут здесь спать спокойно, под открытым небом. Их не разбудит грозный окрик боцмана: «Пошел все наверх!» Нет. Все это осталось позади, и всего этого еще будет довольно впереди, а пока этот легкий и нежный, вечно дующий в одном и том же направлении, пассат, этот…

- Привет, Берти, - сказал Бинго. - Великий боже! - Я поперхнулся. - Что у тебя на шее? Зачем? Почему? - А, ты о галстуке. - Он покраснел. - Я: мне его подарили. Бедняга так смутился, что я не стал ни о чём его расспрашивать. Мы молча прошлись по парку, затем сели в кресла у Серпентина. - Дживз…

Со стороны небольшого служебного помещения за маленькой нишей открылась дверь, и в комнату вошел высокий сутулый мужчина, заговоривший с девушкой по-немецки. У него было серое, измученное лицо и седые волосы. На чёрной ленточке висело золотое пенсне. Девушка ответила ему и повернулась к Томми. – Это…

– Wa wollen ie? [5] Педуцци протянул ему бумажку в десять лир, сложенную в несколько раз. – Ничего, – сказал он. – Так, что-нибудь. Он растерялся. – Может, марсалу. Я не знаю. Марсалы бы… Дверь «Конкордии» захлопнулась за американцем и его женой. – Три рюмочки марсалы, – сказал американец…

Он простонал: — Вы же сами приказали мне собственноручно убить зверя. Она сказала серьезно: — Да, я рассчитываю на это. Вы должны убить его на моих глазах. Тогда, передернувшись в седле, он пришпорил лошадь, которая рванулась вперед, и, теряя терпение, воскликнул: — Но, черт возьми! Ведь этого не…

Бабушка так и подскочила. — И чего вам только, нынешним девушкам, не внушают! Берта робко возразила: — Но ведь брак — это нечто священное, бабушка. Сердце старушки, сердце женщины, рожденной в великий галантный век [2] , дрогнуло. — Священна любовь, — ответила она. — Поверь мне, детка, поверь…

Сейчас у нее уже и слезы иссякли. – Ох, несчастная моя доля, – в который раз повторила она. Чунь-бао оторвался от ее груди и позвал: – Мама! Мама! Вечером, накануне отъезда, мать уселась в темном углу. Она поставила перед очагом светильник, и в комнате замерцал тусклый свет. Молодая женщина машинально…

Фердинанд немало испугался, когда узнал, что состоит теперь должником красавицы-вдовы, потому что он тотчас сообразил, для чего это было сделано, и не ждал ничего хорошего. Он попытался было договориться с баронессой, но это не имело успеха, она лишь рассмеялась ему в лицо. Отец отказался от уплаты…

В эти первые недели я пытался сойтись поближе с Маракотом, но это оказалось делом нелегким. Начать с того, что доктор — самый рассеянный и самоуглубленный человек на свете. Помните, как он дал мальчику-лифтеру пенни, полагая, что сел в трамвай. Полдня он проводит в размышлениях и, кажется, совсем не…

Эти линии на Васильевском, как солдатские шеренги на смотру, и все как одна. Трудно найти дом, уже сумерки и номера не светятся. Кажется, этот, хотя номера нет: разбит. Парадная закрыта, придется искать с черной. Долго лажу по лестницам, звоню, стучу, ищу дворника и вместо дворницкой попадаю в пещеру…

На ней было черное шелковое платье с белыми кружевными манжетами и воротником – словно она собралась ехать в коляске, с визитом. Стоило ей заговорить, я сразу догадался, что она южанка. У них у всех был такой голос. Описать его мне все равно не удастся. Нет ничего хуже подвыва южан – даже гундосый новоанглийский…

Ты приехал к нам на выходные в Медоуфилд – может быть, не помнишь, – когда Баду было месяцев шесть, а Барбара уже бегала вовсю. Дом был неплохой – если ты помнишь этот дом. В голландском колониальном стиле, и вентиль в кладовой тек. Хозяин беспрестанно чинил его и все не мог починить. А когда ты сдавал…

— Постой, постой, — перебил царь, — Голицына впусти, покеда не найдут Орлова, остальным соблюдать силянс… Офицер подался назад, выпал за дверь, и тотчас, будто он ждал за дверью, в комнату ступил человек лет тридцати-тридцати трёх, щёгольски выбритый, в алонжевом парике копной, в камзоле цвета негустого…