Чтение онлайн

— Вот по этому ручью мы и гнали тропу. Только тропа та хитрая…

— ???

— Затесы мы делали так, чтобы найти их мог только тот, кто знает: не поперек тропы, а вдоль нее.

Объясню, что при прокладке троп и просек в лесах отмечают их затесами, то есть срубают топором кору и довольно толстую щепу с дерева. Новый белый затес виден издалека, и идти по такой разметке легко. Сохраняются затесы долго — пока стоят деревья, на которых они нанесены, иногда десятки лет. А «хитрая» тропа — это сапоги всмятку. Мне доводилось видеть, как человек, вроде бы хорошо знающий, где эта «хитрая», часами ходил от затеса к затесу и, если протоптанных следов не оставалось, бросал это бесполезное занятие.

Поэтому я для порядка спросил:

— А вы ее найдете?

— Какой разговор, конечно. И потом, главное — найти ее начало. А когда на гору выберемся, будет уже все равно. Там березняк, да такой чистый, хоть боком катись. Ну, и спуск к Немкиной такой же, березняком.

Я решил, что пора переходить к главному:

— Так кто пойдет с нами? Оба? Или кто-то один?

Ответил сидевший в сторонке старик:

— Нам сейчас по тайге шариться не с руки. Скоро уже завозиться на зимовье, чтобы охотничать в зиму. А коней-то нет. Надо добывать коней. Но раз обещали, нужно делать. Пойдет Ленька. Он попроворнее. И если у вас там хорошо все получится, один вернется, хоть и с полдороги. Только, если вы с утра завтра пойти хотите, вам придется его подождать — здесь дела есть неотложные.

Ленька продолжил и развил этот монолог:

— Здесь дела есть, это точно. Но вам ждать незачем. Идите на наше зимовье на Весниной, там и подождете меня. Я часам к двум дня прибегу к вам и отведу на начало тропы.

Я сказал:

— Да знаем мы ваше зимовье. Мы с Гошей там три раза были. Когда делали Шиверную, потом Правую, а потом и нижнюю Веснину. Дорога у вас туда хорошая. Только последний спуск крутоват.

— То-то, когда я туда бегал, видел, что кто-то был: дров полная печка и береста подложена. А на окошке в банке сухари добавлены. Я и понял, что таежник заходил.

И тут я допустил непростительную глупость:

— Это еще не все. Когда с Правой шли, мы блуданули чуть-чуть — карта врет на краю листа. Мы и врюхались в болотце, на карте не показанное. Метрах в трехстах от зимовья, А там увидели лабаз. Тоже ваш, наверное. Мы к нему не подходили, прошли прямо к избушке.

Здесь тоже требуется объяснение. Лабаз — сооружение, обычно устанавливаемое вблизи охотничьего зимовья для хранения припасов и добычи. Делается он так: у трех-четырех рядом стоящих лесин отрубаются вершины. Сами лесины ошкуриваются. На высоте трех (иногда и больше) метров устраивается площадка, а иногда и что-то вроде хижины с дверцей и запором. Назначение лабаза — защитить от медведя и особенно росомахи продукты и добычу. Влезают на лабаз по лестнице, настоящей или, если лень делать ее, импровизированной — по бревну с зарубками. Лестница прячется неподалеку от лабаза на земле. Иногда на лабазе прячут и то, что хотят уберечь от посторонних глаз. Судя по реакции Леньки на мои слова, тут так оно и было. А он покраснел, скрипнул зубами, сжал кулаки и с ненавистью посмотрел на меня. Впрочем, может, мне и показалось. Тогда я не придал этому никакого значения. Собрал карты, сложил их и запихал в сумку.

Вошла старуха и спросила:

— Так чай будете пить?

Я отказался, а мои спутники выразили желание. Тут явилась пышная белокурая Настя с блюдом таких же пышных шанег, а за ней дочка лет пятнадцати, похожая на отца, — такая же сухощавая и чернявая, внесла парящий самовар.

Я спросил у Леньки, где нам отведут ночлег. Он предложил сеновал. О лучшем и мечтать нельзя было. Он оговорил, правда, обычное требование: ни в коем случае не курить возле сена, но это мы и сами понимали. С чаепитием скоро было покончено.

Мы вышли на улицу, покурили, полюбовались на усыпанное звездами темное небо, определили, что спальные мешки разбирать ни к чему и, сопровождаемые Ленькой, пошли к сенному сараю. Гоша извлек откуда-то электрический фонарик и светил, пока мы с дядей Степой взбирались по дощатой ограде сеновала, а Ленька бросил нам наверх две больших дерюги: «Постелите и укройтесь». Я сверху спросил:

— Когда выходим?

Ответ опять был не очень внятным:

— У меня с утра здесь дела. Не ждите, идите прямо на зимовье, раз дорогу знаете, а я догоню. Пообедаем на зимовье и дальше двинемся.

Пришлось тем и удовлетвориться.

Мы улеглись. Гоша довольно засопел, а скоро стал и похрапывать. А дядя Степа долго еще ворочался и ворчал что-то о том, что на хрена нам эти проводники сдались, без них ходили и тут пройдем. И вообще вся эта затея ему не нравится — люди какие-то темные эти Лупиняки, ненадежные и непонятные. Я спорить с ним не стал и скоро заснул — усталость все-таки взяла свое.

Проснулся я в привычные шесть часов. Сбегал на речку, умылся холодной, почти ключевой водой, с трудом разбудил Гошу. Дядя Степа встал сам и уже кормил и осматривал лошадей. Здесь же топтался старый Лупиняк и тоже внимательно присматривался к коням: оглядывал их копыта, спины, гривы и хвосты. Выходило это у него как-то очень по-хозяйски, а короткие реплики, им отпускаемые, свидетельствовали о хорошем знании предмета. Во всяком случае дядя Степа явно зауважал его.

Мы позавтракали остатками вчерашнего ужина, запили завтрак парным молоком, а затем завьючили коней. В восемь мы выступили. Сначала наш путь лежал через речку Кузееву и огороженный поскотиной выгон, на котором паслось полдесятка коров — все, что осталось от некогда большого стада поселка.

По левому берегу речки, пойма которой была загромождена дражными отвалами, шла относительно наезженная гужевая (проселочная) дорога, которая выводила на Енисей пониже нашей базы, напротив большого села Павловщины, где и осели в большинстве золотодобытчики с прииска после его ликвидации.

По дороге шла довольно большая группа людей — человек десять-двенадцать. Поначалу мы не обратили на них внимания, хотя для нежилого поселка их было многовато. Но вдруг в этой толпе кто-то закричал: «Эй, геологи, подождите!» и побежал к нам. Вскоре мы различили, что бежит к нам Ленька, тряся своей рыжей бородой. Он, запыхавшись, подбежал и сообщил:

— Все, ребята. Я остаюсь, вам придется самим пробираться на Немкину. Приехал приемщик, будем сено сдавать, какое накосили с Гришкой. В общем, счастливо вам.

Я обескураженно задал дурацкий вопрос:

— А как же мы? Ведь договорились же…

Но он уже бежал обратно к своей компании. Дядя Степа глубокомысленно хмыкнул и пробурчал, доставая свою трубочку:

— Может, это и к лучшему…

Мы присели на траву и, переживая новость, всласть подымили махоркой. Потом поднялись и двинулись к солнцу, только что выкатившемуся из-за хребта. Оно осветило и выгон, и возвышающуюся над ним скалу «Паровоз», названную так по сходству с этой машиной, и коров на выгоне, и наши унылые лица. Что до скал, то их, останков древних гор, много в тех местах. Самые известные — знаменитые Красноярские Столбы, образующие целый заповедник. А этот «Паровоз» был чисто местной достопримечательностью, хотя сходство с локомотивом, действительно, поражало: и труба, и кабина, и колеса, правда, овальные, похожие на подушки.

Но я отвлекся. Покурив, мимо «Паровоза» мы прошли в угол выгона, откуда начиналась дорога на зимовье Лупиняков, мною уже раза четыре или пять пройденная. До зимовья было двадцать с лишним километров и полдесятка лощин, по-местному, «распадков», часть которых была изрядно заболочена. Но дорога была довольно приличной. Виднелись даже следы тележных колес. Похоже, Лупиняки завозились на охотничий сезон с комфортом, большинству тамошних охотников-промысловиков недоступным. Эти, как и мы, грешные, обходились без гужевого транспорта, вьючным.