Чтение онлайн

И снова взялся за дело. На этот раз он сначала ударил по стамеске молотком, который глубоко ее вогнал, дерево раскололось вокруг замка. Слесарь поднажал, да так, что под синим козырьком сразу набухли две жилы. Дверь закачалась на петлях, вышла из пазов и поддалась.

Вахмистр на шаг отступил перед неизвестностью. Этому его учили в школе полицейских... Мера предосторожности... А что усвоено, то освоено. Затем он легонько нажал на дверь. Она открылась, и лицо удавленника уставилось на столпившихся людей, словно говоря: «Эх!»

Святой Флориан!—-пронзительно крикнула фрау Гиммельрейх (хотя св. Флориан, собственно, отвечает за наводнения и пожары). Фрау Штоль, ахнув, всплеснула руками с золотым вдовьим перстнем на пальце правой, фрау Кестл — лицо у нее было цвета зеленого сыра — тоже взвизгнула, но тут же сделала шаг налево, со своего места ей никак не удавалось увидеть мертвеца в петле.

Марилли Коземунд сделала то. что только и было естественно в этих обстоятельствах. Увидев страшное лицо своего помощника, она испустила крик, самый визгливый из всех имевшихся в ее распоряжении, отбежала к стене и... ее вырвало. Она уперлась рукой в стену и склонила лоб на руку. Матчи, мать, придерживала возле ушей ее красные волосы, чтобы не выпачкались.

Живо, бегите к телефону! — сказал дворничихе Герлих полицейский, вид у него, по правде сказать, тоже был неважный.— Вызывайте 3-83-31, попросите к телефону кого-нибудь из первого отдела, отдела убийств, и скажите им, чтобы немедленно ехали сюда.

Он повернулся спиною к двери и стал осторожно ее закрывать, покуда ручка легонько не стукнула его куда-то в область почек. Радио в кухне господина Блетша передавало сельскохозяйственные сообщения: «Рожь — сто двенадцать, кормовые культуры — девяносто четыре».

В результате полицейского расследования «дела Блетша», а также допроса в школе, на который были вызваны Коземунды — мамаша и отец, была установлена полная непричастность девочки Марилли к самоубийству жестянщика.

Ну, а на совести-то у вертихвостки это все равно осталось, — заметила дворничиха, а Гиммельрейхша добавила:

Не хотела бы я быть в ее шкуре.

Но Марилли спустя некоторое время опять отлично спала по ночам. В квартиру Блетша скоро въехали новые жильцы, старик и старуха, по фамилии Тихоф. Они и вправду были тихие.

Если б мне только взять правильно «ля» — сказал Биви Леер.

Справишься,— заметил его друг Леонард; синий камвольный костюмчик на Леонарде был до того узок, что мальчик казался в него вшитым.

Так-то оно так, да ведь все волнуешься,— возразил Биви.

Наци Кестлу предстояло играть на цитре. Ему костюм был так мал, что он даже дышал несмело, а руки, которым предстояло играть, красные, длинные и словно чужие, беспомощно торчали из нелепых рукавов. Все вокруг волновались. От причесок учительниц пахло горячими щипцами, сегодня они все как одна были в белых блузках с брошками из морской пены, на которых красовался исконно немецкий женский профиль, похожий на профиль фрау Рупп, когда она ходила с косой.

«Клокоча и свирепея, вьются огненные змеи», — громовым голосом выкрикнул Леонард. Он должен был читать это стихотворение.

Они стояли перед дверьми актового зала. Там из трамплинов были сооружены невысокие подмостки. Их окаймляли зеленые кустики, росшие в деревянных кадках. Стена напротив двери сегодня была украшена литографией Вольфганга Эбергарда Мейзеля с подписью: «Когда я уходил...» На ней молодой человек с ранцем за плечами, отправляющийся на чужбину, споткнулся и едва не упал, так как под ноги ему подвернулась собака.

В зале было расставлено девяносто стульев. Для родителей и родственников учащихся. Сегодня должен был состояться выпускной вечер.

Последний день занятий для восьмого класса девочек и восьмого «Б» мальчиков начался с посещения церкви. Там капеллан Иеннер весьма успешно продирижировал хором, состоящим из лучших учеников и учениц шестого класса. Потом все пошли обратно в школу, причем уже не парами, а вразброд. Учителя и учительницы шли отдельно, лишь изредка посматривая на гогочущую кучку.

В классе Леонарда последние два года преподавал учитель Гербер. Странный он был человек. До того добрый, что каждый это понимал. У него даже Густль Мюллер сделался легче воспитуемым. Насчет Лео учитель Гербер сочинил целую теорию. Этот мальчонка не такой уж способный и прилежный, только очень чувствительный и восприимчивый. И читает много. Даже под партой в школе. Впрочем, на уроках физики и географии, когда Лео неизменно читал — Чарльза Диккенса и еще Карла Мея, — он временами умудрялся, почти подсознательно, расслышать вопрос учителя, именно тот, на который мог ответить. И тут же, неспрошенный, выкрикивал ответ. Раз-другой, потом учитель Гербер говорил:

— Послушай, Кни, я ведь знаю, что ты знаешь, но и другим надо кое-что узнать. Сиди тихо!

Поэтому Лео почти никогда не вызывали. Он был убежден, что учитель не понимает его фокуса, и даже считал себя дурным мальчиком, так как в общем-то любил учителя Гербера. А тот, конечно, знал о Лео куда больше, чем сам Лео знал о себе. Но учитель Гербер был добр и в свою очередь любил Лео. На его уроках никто не получал подзатыльников и телесных наказаний тоже не было. Как-то раз в гимнастическом зале Конрад Вейдман сильным броском жесткого кожаного мяча разбил пенсне учителя Гербера. Осколки полетели на пол, а один, совсем малюсенький, впился в бледный нос учителя. На нем выступила капля крови. Конрад Вейдман орал, как будто его резали, потом обеими руками вцепился в ручку двери и стал гнусаво всхлипывать:

Мама, мама Мария!

У него была приемная мать, которую он так называл в отличие от родной. Отнюдь не истекавший кровью учитель подошел к нему, вытер слезы, обильно катившиеся по мальчишеским щекам, и, к удивлению, даже ужасу всех школьников, поцеловал его в лоб. При этом он моргал глазами, так как почти ничего не видел без пенсне.

Такой уж смешной человек был учитель Гербер. Но он делал еще многое, что удивляло мальчиков и чего они никак не могли взять в толк. К примеру, совместное купанье. Каждый вторник в школьном подвале. По десять человек позволялось мальчикам резвиться под душем; для этого школа выдавала им трусики и махровые полотенца. Каждому полагалась отдельная кабина с клеенчатым занавесом, который можно было затянуть, когда одеваешься. Но учитель Гербер после душа проходил по рядам кабин, то у одного, то у другого ученика оттягивал в сторону клеенчатый занавес и говорил своим красивым голосом.

Главное — хорошенько вытирайся.

Позднее, когда Леонарду было уже без малого восемнадцать лет и он знал много о жизни человеческой, он вспомнил это и дурно подумал об учителе Гербере; но, с другой стороны, тот, правда, уже на смертном одре, в пятьдесят восемь лет, женился на восемнадцатилетней Аулу Фюрст, тоненькой, словно восковой девочке. Люди говорили: только из-за пенсии пошла.

Как-то раз учитель Гербер застиг Леонарда вечером у школьной стены, где тот назначил свидание Лотте Галлер. Эта самая Лотта тоже училась в восьмом классе и сложена была так, что у Лео кружилась голова, когда бы он ее ни увидел. Он пришел на свидание со своей грезой — Лени Гиммельрейх вызвала ее через посредство записки, которую он написал. Лотта как раз ела булку. Так как он был безмерно смущен и, заговорив, тотчас же поперхнулся — счастье душило его, — то он удивленно проговорил: