Чтение онлайн

Рассказ Бергсона заставил нас перейти от общих, в известной мере бесплодных разговоров к конкретному. В частности, все мы похвалили Московский райком партии, который сразу после войны образовал совет ветеранов дивизии, взял на учет всех бывших ополченцев и ежегодно в День Победы или в годовщину нашей дивизии, 10 июля, устраивает торжественные собрания, организует поездки по местам боев и в воинские части. На предприятиях и в райкоме комсомола оборудованы "Комнаты боевой славы". Но все ли сделал каждый из нас?

–  Мы тут рассуждаем так, - подал голос наш комдив Введенский, - как будто собираемся прожить по сто лет.

–  Было бы неплохо, Константин Владимирович, прожить именно столько, лукаво заметил Булычев. - Мне, например, хотелось бы посмотреть на своего Сашку, на внуков и внучек, которых у меня развелось столько, что только из них можно укомплектовать целое подразделение. Как они поведут себя?

–  Да, хорошо бы посмотреть, как дальше сработает "эстафета поколений", - поддержал Белов своего друга. - Не мешало бы, между прочим, прививать молодежи больший вкус к армии.

–  Думаю, - заметил Ковязин, - что наша молодежь не очень-то нуждается в особых наставлениях. Она отлично понимает что к чему, не хуже нас знает свои обязанности.

Замечание Федора Андреевича словно подлило масла в огонь. Каждый стал отстаивать свою точку зрения, и наша небольшая группа вмиг распалась на два лагеря. Одни уверяли, что современная молодежь не заслуживает упреков. Другие доказывали противоположное - мол, не все юноши готовы к защите Родины, некоторые всячески избегают службы в армии.

–  Дорогие друзья, - снова вступил в разговор Введенский, - я должен сказать, что спорим зря. Думаю, что правы по-своему все. В целом наша молодежь отличная. Она грамотнее нас и, когда потребуется, не хуже нас будет защищать Родину. У меня два взрослых сына - Олег и Сергей, и я уверен, что, если потребуется, они с честью выполнят долг перед Родиной. Я согласен также, что не лишне, если люди старшего поколения будут чаще напоминать подрастающим ребятам о их воинских обязанностях. Нас в свое время тоже воспитывали в этом духе, и, как показали события, не напрасно.

Партия и государство готовили, готовят и впредь будут готовить нашу молодежь не только к созидательному труду, но и к обороне. Наше завещание это наша победа, - резюмировал Введенский. - Мы и наши сверстники спасли Родину, защитили ее свободу и независимость, отстояли родной Ленинград. Эта победа и пусть послужит наследством последующим поколениям.

Все мы согласились с мнением комдива.

11

"Стрела" плавно тронулась с места и стала набирать скорость. Шумная толпа провожающих на перроне медленно поплыла назад. Промелькнули станционные постройки и редкие деревья, высаженные вдоль дороги. Город, ярко освещенный электрическим светом, удалялся все дальше и дальше, таял в ночной мгле.

Я смотрел в окно вагона, снова расставаясь с местом, где прошли моя юность и годы зрелости, где война перевернула всю мою жизнь. И все то, с чем пришлось столкнуться на крутых виражах событий, что пережито здесь, казалось необычайно важным - не будь этого, и я не был бы таким, каков есть...

Вспомнил, как зимой сорок третьего года, уже после прорыва блокады, холодной и темной ночью я уезжал с Московского вокзала, с того самого, от которого только что отошла "Стрела", в Шлиссельбург, в 67-ю армию, она вела тогда бои на Синявинских болотах.

Ленинград в ту ночь был погружен в молчаливую суровую мглу. Вокруг вокзала лежал почерневший жесткий снег. В зале ожидания, где я решил посидеть до отхода воинского эшелона, было неуютно, холодно и темно. Лишь где-то высоко под потолком едва заметно светила одинокая синяя лампочка. И я тут же выскочил на перрон. Но и он был неуютен - лишь поскрипывал снег под ногами бойцов, которые спешили занять места в вагонах. Все это происходило беззвучно, с какой-то таинственностью и строгостью.

В запасе у меня было несколько свободных минут, и я решил постоять на воздухе, чтобы в последний раз, как мне тогда казалось, взглянуть на свой родной город. Но город укрывала высокая станционная стена, покрытая копотью и инеем, а небо было темно-серым. Лишь где-то над южной окраиной чертили по нему лучи прожекторов, отыскивая вражеского разведчика, который выдавал себя глухим урчанием моторов.

И мне очень захотелось, чтобы на моих глазах лучи взяли самолет в клещи. И к моей радости, в ту же минуту это случилось. Немедленно забили наши зенитки, и вокруг разведчика стали возникать, поблескивая огнем, пучки разрывов.

Вражеский самолет заметался: то нырял вниз, то взмывал вверх. Но у прожекторов, видимо, находились опытные люди. Через две-три минуты самолет-разведчик, пораженный метким выстрелом зенитчиков, пошел вниз, таща за собой длинный хвост густого дыма.

Потом меня несколько часов качало в прокуренном вагоне. На рассвете, позевывая и ежась от холода, я вышел на небольшой станции близ первенца ГОЭЛРО - Волховской ГЭС, а точнее - подобия ГЭС, ибо она была похожа на развалины старинного замка - без крыши, с обвалившимися перекрытиями и изуродованными стенами.

Переправа через понтонный мост в устье Невы оказалась разбитой. На берегу стонали на носилках раненые. Санитары стали переносить их в вагоны поезда, с которым я только что прибыл. А где-то впереди ухали орудия, извещая о близости переднего края.

Увиденное той ночью запомнилось на всю жизнь. И вот предстало предо мною теперь. И вновь защемило сердце.

–  Нет, - сказал я себе, - такое больше не повторится. Не может повториться.

Вместо послесловия

По сложившейся традиции в июле 1963 года ополченцы Московского района собрались на очередной свой вечер в Доме культуры имени Капранова, чтобы отметить годовщину дивизии. Но на этот раз наша встреча завершилась почему-то рано. Я уже собирался ехать в гостиницу, когда ко мне подошел В. А. Колобашкин и пригласил к себе домой, сказав, что у него есть книга, которую он хотел бы показать мне.

Приглашение Владимира Антоновича я, конечно, принял с радостью. По служебному положению, которое он тогда занимал - начальник управления культуры исполкома Ленсовета, Колобашкин располагал большими возможностями приобретать литературные новинки. Поэтому-то я был уверен, что он покажет мне что-нибудь интересное.

И вот у меня в руках книга Леона Гура "Осада Ленинграда".

–  Инте-е-ре-есно! - искренно удивился я.

–  Ингересно-то интересно, но книга подлая, - поспешил уведомить Колобашкин. - Автор - американец. Состоит в разведывательной службе военно-воздушных сил США. После войны приезжал в СССР. Был, конечно, и в Ленинграде.

–  Так с какой же стати ты мне ее показываешь?

–  А для того, чтобы ты знал, что о нас пишет так называемый заокеанский друг, как он "оценивает" то, что вызывало к вызывает всеобщее восхищение, служит образцом мужества, стойкости и геройства.

–  И что же пишет о нас этот заокеанский "друг"?

–  Он утверждает, что мы с тобой и нам подобные люди Ленинграде в сорок первом вступали в ополчение потому, что нашим семьям были обещаны повышенные пособия. Как тебе это нравится?