Чтение онлайн

Оставшиеся до премьеры дни работал как вол. Ассистентов загонял, себя затюкал, зато в день премьеры был уверен: все пройдет на уровне мировых стандартов, никто ни к чему придраться не сможет.

Режиссер программы особенно не мучил Александра Павловича, свои замыслы воплощал в первом отделении, зато Александр Павлович придумал ему финал. Вернее, не сам придумал: видел как-то в программе цирка Барнума и Бейли, но и не претендовал на авторство. Его аттракцион занимал все второе отделение, и Александр Павлович последним специально такой трюк поставил, немало, впрочем, изменив барнумовский: вывозил на манеж плоское зеркало, старинное, в бронзовой раме, с мраморным подзеркальником; взмахивал перед ним черно-красным плащом, и на подзеркальнике, отражаясь в стекле, возникал очередной участник программы. Так они все из зеркала на манеж и попрыгали. Эффектно было.

Грант, мужик ушлый, сказал:

— Эффектно-то эффектно, а красть, Саша, некрасиво.

— А что я украл? — обиделся Александр Павлович, поняв, однако, что Грант знал о финале Барнума. — Подумаешь — увидел!.. Этого мало, Грант. Надо было придумать, как сделать.

— Вот тебе люки и понадобились. Не зря твои ассистенты полдня из них мусор вытаскивали.

— Заметь: только на этот трюк и понадобились. Все остальные, как ты и просил, выкинул.

— Спасибо, Саша, это к лучшему.

— А я и не спорю…

Премьера — день суматошный, да и права пословица: первый блин — комом. Как в театре, Александр Павлович не знал, а в цирке — именно так. Артисты волнуются, ритм то и дело сбивается, униформа за номерами не поспевает, осветители тоже не до конца освоились: когда красный фильтр ставить, когда — зеленый, путаются… Старый и мудрый режиссер, ныне, к сожалению, покойный, всю жизнь этому цирку отдавший, любил повторять: «На премьеру ходят только враги — порадоваться…» Режиссер любил высказываться афоризмами, любил парадоксы, но превосходно знал, что на премьеру стремятся попасть все цирковые, все артисты, которые в этот день в столице оказались. Директору цирка тяжко: ложа битком забита, в зале в проходах стулья понаставлены — разве своим в месте откажешь? А участникам программы своя публика — в радость. Пусть жонглер «сыплет», пусть у акробатов колонна разваливается, пусть у канатоходца сальто не пошло — своя публика все «на ура!» примет, овацией наградит, даже «браво!» крикнуть не преминет.

Александру Павловичу было все равно: премьера — не премьера. Аттракцион он сто раз прогнал, финал — тоже, накладок не опасался.

Первое отделение смотреть не стад — еще увидит, чуть ли не полгода вместе «пахать», — сидел в гардеробной: грима он на лицо почти не клал, так — пудры чуть-чуть, чтоб кожа не блестела, поэтому спешить было некуда, делать нечего. Только и ждать, когда Грант объявит антракт: в гардеробной висел динамик, все, что на манеже происходит, слышно.

Не отпускала мысль: зачем приходила Валерия?..

Сколько дней уже прошло, ни разу с тех пор не перезвонились; будь на ее месте другая — давно забыл бы, из головы выкинул. Так и бывало — всегда. А на сей раз — осечка? Да нет, вроде все решено правильно, никаких сожалений… Ну, пусть не из арифметики задачка — из алгебры, но ведь решена, так?

А почему с ответом не сходится?..

Думал: «Полюбить меня неземной любовью она не могла — это исключено, тут я не обольщаюсь… Задела история с „портсигаром“? Нет, ясно: „портсигар“ только повод для прихода… Может, в Валерии чувство собственника заговорило: как так, мое — и уплывает? Может, конечно. Хотя вряд ли. Она была абсолютно искренна, голову прозакладываю… Тогда что? Как и я, боится дисбаланса? Но, судя по всему, она всегда легче легкого шла на дисбалансировку а-атлично сбалансированных отношений с моими предшественниками… Сказала: Наташа в меня влюбилась. Да, Наташу жалко… А если и впрямь Валерия „все осознала“? Если она поняла, что я для всех — золото: и для нее и для Наташи?.. Ох, любишь ты себя, аж позолотил!.. Впрочем, не исключено, что поняла. Потому и пришла. Но ведь и я прав: насколько ее хватит? Где гарантия, что надолго? То-то и оно…»

В это время Грант в манеже раскатисто объявил:

— Антр-ракт!..

В динамике это получилось менее эффектно: динамик хрипел, как простуженный.

Александр Павлович, внутренне уже готовый к выходу, надел отлично отутюженный фрак — знал, что сидит он на нем как родной, как на каком-нибудь графе, явившемся пленять дам на первый бал Наташи Ростовой, — спустился вниз. Занавес был полураскрыт, и Александр Павлович с удовольствием увидел, как униформисты и ассистенты быстро и слаженно стелют на манеж расписной пластиковый пол. Ближе к форгангу подкатывали на низких тележках аппаратуру — для начала аттракциона. Девочки-ассистентки в блестящих «бикини», со страусовыми цветными перьями на одинаковых «блондинистых» париках, споро ходили взад-вперед: грелись. В отличие от Александра Павловича грима на лице каждой хватило бы на пятерых.

Подошел Грант.

— Волнуешься?

— Ты что, не знаешь меня, Грантик? Когда это я волновался?

— Прости, я запамятовал: ты же у нас железный. Стена — не человек…

Банально народ мыслит: что Валерия, что Грант… А может, Александр Павлович и вправду производит такое впечатление?..

— При чем здесь стена? Все отлажено…

— А коли так, у меня для тебя сюрприз.

Опять сюрприз! Что они все, сговорились?

— Накануне работы? Окстись, Грант…

— Приятный, Саша, приятный. Вон, смотри… — он указал куда-то за спину Александру Павловичу.

Тот обернулся: позади стояла Наташа.

В том же школьном платьице, в переднике, с галстуком, с тем же портфелем — она виновато смотрела на Александра Павловича, а он неожиданно для себя шагнул к девочке, взял ее за плечи:

— Ты пришла… Молодчина…

— Я вам принесла, вот… — сказала она и протянула руку. На ее раскрытой ладошке лежала маленькая — десять миллиметров на двадцать — металлическая пластинка с напаянной на нее схемой. — Я ее нашла. На полу. Возьмите…

Александр Павлович посмотрел на Наташу и вдруг увидел — как и тогда, в Загорске, у Валерии! — что глаза у девочки тоже черные, непрозрачные, глубокие, и два крохотных солнца качались в них. Только, конечно, это были никакие не солнца, а обыкновенные тысячесвечовые голые лампы, вкрученные в патроны на стене у форганга.

И в это время в зале погас свет и заиграла музыка.

Грант тронул Александра Павловича за плечо:

— Я тебя объявляю, Саша.

— Иду!

Александр Павлович взял Наташину руку, сжал ее в кулак — вместе с пластинкой. Сказал:

— Дождись меня. Только непременно. Я скоро. Отбросил в стороны тяжелые бархатные половинки занавеса и ушел делать чудеса.

«Что есть женщина?» — суперглубокомысленно думал Стасик Политов, выгоняя со двора поджарый «жигуленок» испанского цвета «коррида», нахально лавируя задом среди иных личных авто, по изящной дуге объезжая парадный строй мусорных баков, проскальзывая в опасной близости от стриженного по-солдатски, под ноль, тополя и газуя по Маленковке, а потом — дальше, туда, где вольно и плавно несет свои мутные воды древняя река Яуза.

«Что есть женщина?» — тоскливо и безнадежно думал драматический артист Стасик Политов и сам себе отвечал без запинки: «Женщина есть зло!»

У него имелись все основания к такому категоричному и в общем-то несветлому выводу. Он только что вдребезги разругался с двумя довольно близкими ему женщинами, а именно: с женой Натальей тридцати восьми лет от роду и дочерью Ксенией, восемнадцативешней девицей. Что послужило причиной ругани, мы еще узнаем, а пока, к слову, отметим, что заслуженный артист Стасик Политов вправе был задать себе такой философски вечный вопрос и так легко на него ответить, потому что всю сознательную жизнь поклонением его окружали разные женщины: красивые и не слишком, добрые и мегерообразные, молодые и увядающие. Нравился им Стасик Политов, вот и вся причина! Но он-то, он, хитрюга чертов, привык к идолопоклонству, дня без него не мыслил, идол, все выгоды в нем искал и, представьте себе, находил кое-какие. Но и об этом потом, потом…

А пока зафиксируем ваше внимание на том, как умело выводил он со двора свой морковный седан-люкс, как хладнокровно, с каскадерской удалью рулил между поименованными препятствиями, хотя, казалось бы, — необратимое влияние стресса, тяжелые последствия бытового конфликта… Но нет, нет и нет! Никаких последствий не наблюдалось. Бытовой конфликт не давил на психику Стасика как раз потому, что привык он к подобным, пусть даже бурным, но быстротечным конфликтам — дома, в театре, в одолженной на вечерок холостяцкой квартирке, в машине, на улице, в магазине, везде, везде. Вечно он кого-то не устраивал, что-то не делал или делал не то, забывал, опаздывал, придирался по пустякам, спорил не к месту и не ко времени — сплошной Недостаток, а не человек.