Чтение онлайн

Как-то в июле мы всем семейством отправились на выходные к ущелью Мадлен, посмотреть на ве­логонщиков «Тур де Франс». Мы поставили там палатку, и у меня даже есть фотография, на которой семейство Фалькоцци в полном составе – все за­горелые, довольные, а на заднем плане, приподняв­шись в седле, проезжает Эдди Меркc. Эта фотогра­фия в рамке стоит у меня на столе.

И вот воскресным вечером мы подъезжаем к дому, а навстречу нам несется консьержка, вся красная, кремовая маска расползлась, а навозная муха прилипла прямо к роже. Она взволнована, задыха­ется.

– Какое горе, – кудахчет она,– какое горе! Не­сушка-то ваша подохла, удар ее хватил, вмиг посине­ла и упала, и вонь стояла страшная, такая жара, пришлось мне ее закопать в саду, потому как соседи, сами понимаете, не постеснялись бы в выражениях. Вот здесь я ее похоронила, вот, посмотрите! – С этими словами она увлекает нас в дальний угол двора, где над свежим холмиком возвышается маленький кри­венький крестик из веточек. Настоящая могила, пря­мо-таки человеческая.

Все это было очень трогательно. Мадам Гарсиа захлюпала носом, и мама принялась ее успокаивать: да ладно, ладно, эта курица все-таки в родстве с нами не состояла, спасибо, что отдали ей последние по­чести…

Потом разговор плавно перешел на велогонку, и мы все вместе вернулись к дому. Дверь консьержкиной комнаты была приоткрыта, и братец Жерар заметил, что на плите стоит кастрюлька. Он потихоньку про­крался в комнату, поднял крышку и обнаружил ощи­панный труп Мариэль Гуашель, погибшей, как нам стало ясно, насильственной смертью.

Братец Жерар завопил, все сбежались, папа смерил мадам Гарсиа взглядом, нахмурил брови, та залилась краской, заорала: «Да как вы смеете меня обвинять, на каком основании, это вам так не пройдет, и не ду­майте, ишь, раскричались, сами-то вы кто, даже ведь не французы, а так, инородцы, вон отсюда!»

В ту пору я был еще не слишком развитой лич­ностью, но смекнул, что Мариэль Гуашель мы больше не увидим, затрясся в коляске и заревел. Снова под­нялся шум, папа потребовал от консьержки объясне­ний – дело-то явно нечисто, а та вместо ответа хлоп­нула дверью…

И с тех пор консьержка моет ступени до четвертого этажа включительно, а свою лестничную площадку мы убираем сами, по очереди с соседом, мсье Крам­поном, только папе об этом не рассказываем, а не то он всем покажет, как минимум на словах.

Вот потому-то братец Жерар и говорит, что мадам Гарсиа – сучка не только в прямом, но и в перенос­ном смысле.

А потом мы с мамой снова поехали в Гренобль заниматься моими мужскими достоинствами, в университетскую клинику, где доктор Раманоцова­миноа был в свое время интерном. Клиника оказа­лась огромной, целая фабрика.

Медсестра Жозефина специально не носила лиф­чика, чтобы больные быстрее шли на поправку, и вся­кий раз, когда она входила в нашу палату, дядечка на соседней койке как бы невзначай ронял свой журнал про грузовики, чтобы она нагнулась и подняла. Загля­дывая сверху в вырез ее халатика, он испытывал ве­личайшее эстетическое наслаждение и, активно жес­тикулируя, призывал меня разделить свою бурную радость.

Присев на краешек моего матраса, Жозефина убеждала меня, что я очаровательный юноша, что мои большие карие глаза и маленький ротик в форме сердечка – залог будущего успеха у девушек (вот вспомнишь мои слова через несколько лет!). Ее комп­лименты неизменно вгоняли меня в краску.

Жозефина проявляла столь живой интерес к моим сердечным делам, что я даже поделился с ней своим секретом: рассказал, что собираюсь жениться на цирковой барышне, но на пути нашей любви немало препятствий, ведь я даже не знаю, где она теперь, моя суженая.

Жозефина сочувственно охала и в качестве утеше­ния щекотала мне шейку. Я покатывался со смеху, она тоже хохотала вместе со мной, и было видно, как трясутся под халатиком ее сиськи, а мсье Рауль на со­седней койке делал круглые глаза и прятался за своим журналом про грузовики.

– Думаешь, трусики она тоже не носит? – спраши­вал мсье Рауль после ее ухода. – Руку даю на отсече­ние, что под халатиком она совершенно без ничего, вертихвостка… Ты не мог бы подглядеть, тебе это проще…

Я уже знал, как обстоят дела на самом деле, но от­малчивался, всем своим видом показывая, что я нахо­жусь здесь в медицинских целях и трусы лечащего персонала меня не интересуют.

Вечером заехала мама, привезла комиксы Гастона Лагаффа и сообщила, что с анализами почти поконче­но и операция уже не за горами.

Настроение у меня было классное, потому как я на законном основании прогуливал школу, да еще и на­слаждался видом Жозефининых титек.

В четверг меня на каталке отвезли в опера­ционную. В мерцающем зеленом свете блестели хирургические инструменты. Мама дер­жала меня за руку. Рауль в своем кресле на коле­сиках мчался следом за мной, презрев запреты ме­диков.

– Удачи тебе, пацан, – изо всей мочи вопил он за дверью. – Если ты не успеешь на «Шляпу-котелок и кожаные сапожки» [15] , я тебе потом перескажу. Не пе­реживай!

В операционной я сразу узнал своего доктора, да и мудрено было не узнать: росту метр с кепкой, маска болотного цвета и чепчик для бигудей.

– Расслабься, цыпленочек, – сказал он и залез на табурет, чтобы достичь моего полового уровня.

Какая-то тетка в мокром халате поверх волосатых подмышек надела на меня респиратор, как у пилота в сверхзвуковом самолете.

– Ты умеешь считать наоборот? – спросила она.

Да за кого она меня принимает? Я что, похож на умственно отсталого? Или ей уже доложили, что я од­нажды схватил банан по математике? Мама перепу­галась, пошла в школу, но наша училка, мамзель Пе­таз, стала ее успокаивать: и на старуху, мол, бывает проруха. Дети есть дети, вот разве что Азиз Будуду у меня ровно идет, так ведь он же араб, они эту самую математику изобрели, это вроде как наследствен­ное…

– Естественно, умею, – ответил я тетке. – Но вооб­ще-то математике я предпочитаю литературу, осо­бенно Фризон-Роша…

– Хорошо-хорошо, – перебила она меня. Мои отк­ровения ее не слишком взволновали. – Сосчитай мне, пожалуйста, от двадцати до нуля.

Она мне не особо нравилась, коза волосатая, но я все-таки начал считать наоборот и вскоре уплыл в четвертое измерение.

Вот черт!..

Первая живая вещь, которую я увидел, когда очнулся, была мама. Я чувствовал себя так, будто во второй раз родился и все начинается снача­ла, потому что в первый раз вышла промашка, а те­перь представился шанс все исправить, если, конеч­но, постараться. Потом я заметил, что с соседней кой­ки, сверкая дырявыми зубами, мне улыбается Рауль.