Чтение онлайн

В первом случае потребности мобилизационного развертывания в целом удовлетворяются наличием танков (оговоримся, что реальная картина была сложнее, и для формирования мехкорпусов пришлось взять танковые батальоны почти всех стрелковых дивизий, за исключением дальневосточных). По мере поступления от промышленности новых современных машин старые «Т-26» и «БТ» можно было бы в плановом порядке ремонтировать и иметь некоторый резерв, а частично – и списывать. Во втором случае – обеспечить даже мехкорпуса и танковые дивизии удалось бы не ранее чем через два года, потребности мобилизационного развертывания – через три года, а перевооружиться на современные танки – вообще в необозримом будущем, до наступления которого «тянуть лямку» должны были все те же Т-26 и БТ. При этом надо иметь в виду, что ресурс двигателей типа М-17, устанавливавшихся в танки БТ и Т-28, составлял от 100 до 300–400 часов работы в зависимости от времени их изготовления, а знаменитый дизель В-2 в те годы едва преодолевал 100-часовой рубеж.

Предвоенные планы, в частности в МП-41, содержат еще несколько «подводных камней», к наиболее опасным из которых относится полное игнорирование накопления ВВТ в запасах РККА с целью оперативного восполнения потерь, понесенных войсками в первые несколько месяцев войны. В НКО отнесли вопросы восполнения потерь к сфере планирования работы промышленности в военное время, т. е. ограничились включением соответствующих показателей в мобилизационную заявку наркомата. Хотя это можно понять – имевшихся ресурсов едва хватало (а чаще не хватало) даже для спланированных формирований, какие уж тут резервы. Хорошей иллюстрацией этого служит артиллерийское вооружение, положение с которым было (по сравнению, например, с танками) относительно благополучным.

Из данных таблицы ясно: незначительный резерв имелся лишь по стрелковому оружию и отдельным артиллерийским системам, не имевшим решающего значения. Войска, оснащенные подобным образом, потеряв часть вооружения в первый, самый напряженный период боевых действий, не смогли бы восстановить боеспособность – обеспечивающим органам просто нечего было бы подать на замену утраченного. И опять, как и в примере с танками, ситуация могла бы измениться только через несколько лет после утверждения МП-41.

Примечание:

* исходя из планов серийного производства на 1941 г.

** винтовки, карабины, пистолеты-пулеметы, пистолеты, револьверы.

(Графа «Примечание» в таблице указывает число лет, за которое потребность по МП-41 могла быть удовлетворена полностью. – А. К.)

Выше мы называли план МП-41 «перспективным». Действительно, для того чтобы получить возможность реализовать заложенные в нем идеи, Красной Армии требовалось несколько лет «перестройки и ускорения» в условиях мирного времени. Более того, на это время многие (если не большинство) соединений и частей приводились в практически небоеспособное состояние. Подобным образом тогдашний Генеральный штаб, организатор всех основных процессов в армии, имел право вести себя только в одном случае – при наличии абсолютных гарантий мира на все ближайшие годы. Однако в действительности такими «гарантиями» оказалось лишь мнение Сталина и его окружения» [276] .

Понятно, что при объявлении мобилизации такой план мог сыграть лишь дезорганизующую, а никак не мобилизующую роль.

Четвертая ошибка заключается в развертывании массовых огульных репрессий против высшего командного состава РККА буквально накануне резкого увеличения численности вооруженных сил.

Я остановлюсь на этом несколько подробнее, поскольку в настоящее время в противовес прежней тенденции максимально раздувать и преувеличивать масштаб репрессий [277] проявляется противоположное стремление – преуменьшить масштаб репрессий, принизить их влияние на состояние вооруженных сил, встать в позицию оправдания или полуоправдания Сталина. Эта тенденция проявляется не только в работах публицистов (скажем, у В. Суворова или В. Бушкова), но и у профессиональных историков.

На чем строится эта новая тенденция? Как и противоположная, на подтасовке фактов. Во-первых, как правило, из подсчета исключаются репрессии 1939–1941 гг. Во-вторых, уволенные из РККА не в связи с арестом исключаются, безо всяких оснований, из числа репрессированных, хотя подавляющее большинство из них затем арестовывалось. В-третьих, исключаются массовые политические чистки 1933–1936 гг. (и даже у самых «добросовестных» – 1933–1935 гг.) с последующими репрессиями против уволенных командных кадров. В-четвертых, исключаются из подсчета репрессии в ВМФ (а зачастую – и в ВВС). В-пятых, факт необоснованного увольнения или ареста тысяч командиров с последующим (иногда весьма не быстрым) возвратом в строй трактуется чуть ли не как позитивное событие! В-шестых, игнорируется влияние на РККА повальных репрессий против хозяйственных и научных кадров, в том числе непосредственно связанных с военной промышленностью. В-седьмых, снова пропагандируется иезуитский тезис о виновности репрессированных. В-восьмых, частенько «забывают» о весьма неравномерном влиянии репрессий на разные категории командных кадров.

В результате в некоторых публикациях общая оценка потерь офицерских кадров из-за политических репрессий сводится к 17.776 человек [278] . Попробуем дать более объективную картину потерь кадрового состава РККА в результате репрессий, опираясь на те же официальные документы, которыми оперируют сторонники преуменьшения масштаба репрессий (см. табл. 4).

Таблица 4

Выбытие командных кадров в РККА (1934–1939 гг.)

1 Только арестованные и осужденные

– Нет данных

Источник: Черушев Н. С. Статистика антиармейского террора // Военно-исторический архив. 1998, № 3.

Таким образом, по этим далеко не полным данным (поскольку большая часть уволенных по политическим мотивам в 34–36 гг. впоследствии так же арестовывалась), только безвозвратные потери офицерского состава РККА за 1934–1939 гг. из-за репрессий составили никак не менее 19074 человек. Кроме того, 10 704 человека прошли через мясорубку политического шельмования, многие – через арест, следствие и осуждение, прежде чем быть восстановленными в кадрах РККА. К этим цифрам следует добавить невыясненное количество репрессированных в ВВС и ВМФ, примерно 12–14 тыс. офицеров, уволенных по политическим мотивам в 1933–1936 гг. – они не выделяются отдельной строкой в общей статистике уволенных за эти годы (большинство из них затем были арестованы, но уже как гражданские лица, и в статистику НКО не попали) [279] , а также небольшое число репрессированных в 1940–1941 гг. Кроме того, следует учесть возвращение в строй в тех же 1940–1941 гг. некоторых уволенных и осужденных (по приблизительным данным – около 10 тыс. человек). На основании этих данных можно сделать грубую оценку потерь офицерских кадров РККА из-за предвоенных репрессий – она составляет примерно 24–26 тыс. человек, из которых погибли (по приговору, во время следствия, и в лагерях), предположительно, около половины.

Оставим в стороне очевидные натяжки и фальсификации. Но есть и аргументы неоднозначного характера. Главный из них – рассуждения вокруг качественной оценки замены репрессированных высших командных кадров представителями более молодого поколения офицерского корпуса. Я не говорю здесь о тех, кто, подобно Суворову и Бушкову, готов объявить всех репрессированных скопом некомпетентными, бездарями, консерваторами, авантюристами, пьяницами и развратниками. Я говорю о тех историках, которые опираются на объективные данные о несколько более низком образовательном уровне репрессированных по сравнению с пришедшим им на смену слоем командных кадров.

В этом рассуждении упускается из виду, что уровень подготовки командных кадров должен оцениваться по меньшей мере по двум объективным показателям (а не по одному) – по уровню образования и по опыту (стажу) работы в командных должностях. И если по первому показателю ситуация не вполне однозначная (в звене НКО, окружном, армейском и корпусном показатели образования после репрессий улучшились, в дивизионном – ухудшились) [280] , то по второму показателю ситуация стала однозначно хуже. Для замещения должностей в звене от наркомата обороны до корпусов почти не осталось кадрового резерва даже на уровне командиров дивизионного звена (ибо окружное, армейское и корпусное командное звено было полностью утрачено, а наркоматское и дивизионное – почти полностью). «…Были уничтожены все командующие войсками округов и начальники их штабов, все командующие и начальники штабов корпусов, 95 % командиров и начальников штабов дивизий, 95 % работников центрального аппарата НКО и начальников его главных управлений, все начальники военных академий (за исключением одного). К этому следует добавить уничтоженных всех командующих флотами и флотилиями вместе с их начальниками штабов, всех командующих эскадрами, почти всех руководителей военных отраслей промышленности, директоров и главных инженеров крупных военных заводов. На место уничтоженных назначались новые и тоже вскоре уничтожались» [281] . В приведенной цитате из работы Сувенирова игнорируется тот факт, что часть репрессированных вовсе не была уничтожена, а некоторые из них были позднее возвращены в строй и успешно воевали. Однако, несмотря на это уточнение, потери, начиная от дивизионного звена и выше, были подавляющими.

Вот и получается – офицеров перемещали с дивизии на округ (а то и в НКО или Генштаб), с бригады – на корпус или армию, и лишь для замещения должностей дивизионного и бригадного звена оставалось достаточно командиров полков (половина).

Если учесть, что широкомасштабные увольнения и репрессии шли непрерывно с 1933 по 1941 год, с колоссальным пиком в 1937–1938 гг., масштаб кадровой чехарды становится ужасающим. За 1938 – первый квартал 1939 г. количество перемещений по группе строевых должностей от командира полка и выше составило 73,9 % к штатной численности [282] . И это только за год с небольшим, предшествующий массовому развертыванию РККА. Когда же началось массовое развертывание, положение стало еще более острым – к моменту нападения гитлеровской Германии и ее союзников на СССР 50 % советских командармов занимали свою должность до 3 месяцев, не более полугода (а то и меньше) командовали своими соединениями свыше половины командиров стрелковых, кавалерийских и механизированных корпусов и почти столько же командиров таких же дивизий (командиры авиакорпусов и авиадивизий – 100 и 91,4 % соответственно) [283] .