Чтение онлайн

Разногласия этих соратников с Лениным были временными. Пожалуй, они более, чем кто другой, ревностно проводили ленинскую линию в большевистской политике. Без этих людей трудно представить Ленина как вождя… {112}

Ленину приходилось постоянно маневрировать в политбюро и ЦК, с тем чтобы не дать разгореться страстям и ослабить неизбежные трения вождей второго плана. Особенно много хлопот ему доставляли Троцкий и Сталин, почти открыто враждовавшие и не скрывавшие взаимной неприязни. Такой характер отношений в немалой степени был порожден Троцким, не без основания считавшим, что его роль в революции, перевороте уступает только Ленину. И сам вождь не раз публично высоко оценивал роль Троцкого в революции и Гражданской войне.

Председатель Реввоенсовета не скрывал своего покровительственно-снисходительного отношения к другим соратникам Ленина. Это терпели, но за это и не любили Троцкого. Интеллектуальное «превосходство» редко прощают. В конце августа 1918 года Председатель Совнаркома вместе со Свердловым шлют телеграмму Троцкому:

«Измена на Саратовском, хотя и открытая вовремя, вызвала все же колебания крайне опасные. Мы считаем абсолютно необходимой немедленную Вашу поездку туда, ибо Ваше появление на фронте производит действие на солдат и на всю армию…

Ленин. Свердлов» {113} .

И хотя из Саратова получено сообщение от комиссаров А.К. Пайкеса и Б.П. Зорина, что заговор обезврежен и заговорщики расстреляны, Ленин направляет Троцкого на угрожающий участок кровавой гражданской схватки. Поезд Председателя Реввоенсовета метался между фронтами. Троцкий с летучим отрядом затянутых в кожу красноармейцев своим присутствием обеспечивал прилив новых духовных сил сражающимся бойцам. Ленин весьма ценил мобилизующие возможности своего соратника, сыгравшего в годы Гражданской войны не меньшую роль, чем Ленин.

Сам Председатель Совета Народных Комиссаров ни разу не выехал на фронт, да и не пытался это сделать. Он привык влиять на положение дел «издалека», плохо разбирался в конкретных оперативных вопросах военного дела, да и не хотел рисковать своей жизнью.

Ленин руководил своими соратниками, «растил» их, мирил, критиковал, одобрял, помогал искать компромиссы. Надо сказать, что часто это ему удавалось, за исключением отношений Сталина и Троцкого.

Так, у А.В. Луначарского были неоднократные трения с Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым главным образом из-за административного отношения этих членов политбюро (как и самого Ленина) к вопросам культуры, и в частности к театрам. Например, летом 1919 года Луначарский протестовал против административных предписаний Каменева в отношении театров. Конфликт обострился, когда Московский Совет постановил закрыть ряд театров столицы, формально ссылаясь на нехватку топлива {114} . Луначарский, естественно, пожаловался Ленину. Каменев расценил это как «интриганство» и обратился, в свою очередь, к двум «главным» вождям октябрьского переворота.

«Ленину и Троцкому.

Я до глубины души возмущен письмом Луначарского. Никто никогда не обвинял меня в интриганстве при всех столкновениях. Луначарский делает это второй раз за спиной, поддерживая самые лучшие отношения. Ей-ей, это невыносимо. Я буду теперь с ним беспощаден. Вокруг него грязно.

Л. Каменев».

Ленин примиряюще добавляет к записке Каменева несколько строк: «Ни тени обвинения в интриганстве у него нет» {115} , кладя сей фразой конец препирательствам, грозящим перерасти в ссору. Ленин любил натравливать своих врагов друг на друга, но это совсем не входило в его планы, когда дело касалось соратников.

Ленин никого не приближал к себе до дружески-фамильярных отношений; был внешне тактичен, корректен, но всех держал на должной дистанции. Ценил усердие и преданность, неординарность окружавших его людей. В этом смысле он был весьма высокого мнения о Чичерине и Ганецком. Их трудно назвать «соратниками», скорее помощниками, но Ленин был с ними весьма откровенен и, как и Каменеву, давал этим людям самые щекотливые поручения.

Нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин очень хорошо понимал Ленина с полуслова и был последовательным проводником его политики. Больной, неимоверно растолстевший Чичерин интересовался только внешней политикой и музыкой. Кстати, нарком не оставил своих воспоминаний о становлении советской внешней политики, но зато написал книжку о гениальном Моцарте, где выразил всю музыкальность своей натуры. Чичерин, будучи сам хорошим музыкантом (аристократическое происхождение!), считал Моцарта «идеалом красоты и воплощением космического чувства Вселенной, пламенной настоящей жизни, человеческого духа и безбрежности».

Как писал замечательный биограф Ленина Луис Фишер, лично знавший Чичерина, «у него были антизападные, в особенности – антианглийские предубеждения, напоминавшие те, что были распространены при царе, и проистекавшие из англо-русского соперничества в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. Британская интервенция в советской России только укрепила эти предубеждения. Европа интересовала Чичерина своим могуществом, Азия – своими возможностями» {116} . Правда, когда поход на Варшаву, предпринятый по инициативе Ленина, потерпел провал, Чичерин предлагает вождю бредовую идею: попытаться создать из английских рабочих «добровольческие отряды» для помощи Красной Армии… Ленин соглашается, но, естественно, дело ограничилось лишь этими записками {117} .

Чичерин полностью поддерживал план Ленина в отношении Германии, ее использования против как англо-французских интервентов на территории России, так и белых генералов.

Ленин писал в августе 1918 года:

«…Помощи никто не просил у немцев, а договаривались о том, когда и как они, немцы, осуществят их план похода на Мурманск и на Алексеева. Это совпадение интересов. Не используя этого, мы были бы идиотами…» {118}

Как при подготовке октябрьского переворота Ленин опирался на немецкие финансовые возможности, так и в возникшей Гражданской войне, к которой стремился, он использовал «германский фактор». Не случайно очень близким другом Чичерина был германский посол в Москве граф Брокдорф-Ранцау, с которым нарком любил вести за чаем долгие ночные беседы. Граф был ярым сторонником «активной восточной политики» Германии, что отвечало интересам Ленина. Вождь русской революции всегда считал, что, если получится «революционизировать Германию», мировой пожар потушить никому не удастся.

Пока Ленина не приковала к постели болезнь, он едва ли не чаще, чем с кем-либо другим, говорил с Чичериным по телефону, откровенно обсуждая дипломатические планы в тесной связи с революционными делами.

Накануне Генуэзской конференции чрезвычайная сессия ВЦИК 27 января 1922 года утверждает на нее советскую делегацию во главе с Лениным. Однако Л.Б. Красин и Я.А. Берзин в телеграмме Чичерину из Лондона сообщают: «Приезд Ленина в Италию считаем недопустимым, ввиду савинковцев, врангелевцев и фашистов. Более приемлемым был бы Лондон. Тут можно обставить как приезд, например, в сопровождении Красина, так и проживание…» Ленин тут же соглашается (он никогда лично не любил рисковать) и пишет в политбюро: «Думаю, что указанная Красиным причина в числе других причин исключает возможность поездки в какую-либо страну как для меня, так и для Троцкого и Зиновьева» {119} .

Чичерин предлагает принять некоторые условия организаторов конференции, но выставить контрпретензии по долгам. Затем, понизив «наши контрпретензии ниже их претензий», получить новый заем {120} .

Ленин более радикален. Он пишет секретное письмо Чичерину, где, в частности, говорится:

«Архисекретно. Нам выгодно, чтобы Геную сорвали… но не мы, конечно. Обдумайте это с Литвиновым и Иоффе и черкните мне. Конечно, писать этого нельзя даже в секретных бумагах. Верните мне сие, я сожгу. Заем мы получим лучше без Генуи, если Геную сорвем не мы. Например, дура Гендерсон и К° очень помогут нам, если мы их умненько подтолкнем…

Ваш Ленин» {121} .

Чичерин осторожно возражает: «…нам до зарезу, ультра-настоятельно нужна помощь Запада: заем, концессии, экономическое соглашение… А если это так, нужно не расплеваться, а договориться… Вы несомненно ошибаетесь, если думаете, что получим заем без Генуи, если расплюемся с Англией… Если мы будем в Генуе бить стекла, они шарахнутся прочь от нас…» {122} .

Однако Ленин хочет многого: и «стекла побить», и заем получить. Чичерин более цивилизован и либерален, чем Ленин, но его не смущают частые жесткости вождя. Когда в Россию летом 1920 года захотел приехать знаменитый Нансен, как уполномоченный Лиги Наций по делам военнопленных, Чичерин поддерживает просьбу последнего. Ленин, однако, думает по-другому: