Чтение онлайн

Верховный Главнокомандующий, будучи умным и хитрым человеком, уже вскоре после начала войны выработал выгодную для него манеру поведения как полководца. Без докладов военачальников он редко принимал и оглашал свои решения. Выслушав предложения, чаще всего соглашался с ними, правда, при этом обязательно добавляя «кое-какие» мысли о «более эффективном применении авиации и артиллерии». Если одобренное Сталиным решение успешно выполнялось, то, естественно, он был «отцом» успеха. В случае провала, поражения, неудачи по исполнению замысла, одобренного Верховным Главнокомандующим, вождь обязательно находил виновных, уличал исполнителей в плохом использовании артиллерии и авиации, безволии фронтового или армейского руководства. Таким образом, в случае успеха или неуспеха его реноме, образ полководца не страдали…

Сталина как полководца учила война и «учили» выдающиеся военачальники, находившиеся с ним рядом все эти годы: Б.М. Шапошников, Г.К. Жуков, A.M. Василевский, А.И. Антонов. Правда, нередко Верховный мог загореться какой-либо идеей, которая затем оказывалась ложной, непродуманной, необоснованной.

Сталин был очень вдохновлен успешным контрнаступлением под Москвой в конце 1941 года. Когда докладывали об освобождении новых населенных пунктов в самом сердце России, военное окружение в Ставке впервые за полгода могло поймать у него на лице хмурую улыбку.

На совещании, которое состоялось в Ставке в начале января 1942 года, обсуждались стратегические задачи на текущий год. Выслушали военачальников. Все сходились на том, что вдохновляющую «запевку» под Москвой нужно поддержать, развить. Предлагалось провести ряд последовательных операций, с тем чтобы окончательно вырвать у захватчиков стратегическую инициативу. На основании обсуждения в узком кругу, в присутствии Василевского, Молотова, Маленкова, еще ряда лиц, подготовили «Директивное письмо». Оно было в духе прошедшего накануне совещания. Зачитали еще раз вслух весь текст. Все замолчали и выжидающе смотрели на Сталина. Он должен был, как высший судья, одобрить или не одобрить. Сталин, как обычно, мягко прохаживался по ковру кабинета, размышляя. Наступила напряженная тишина. Вдруг Сталин остановился и, указывая потухшей трубкой на текст директивной бумаги, сказал:

«Пишите: «Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов, и обеспечить таким образом полной разгром гитлеровских войск в 1942 году» {392} .

Нескладная, неуклюжая, длинная фраза, где слово «резервы» повторялось три раза, перевернула все согласованные ранее планы. Во-первых, Сталину перечить никто не смел. Во-вторых, разве мог кто-нибудь возразить против исключительно привлекательной цели обеспечить «полный разгром» агрессора в 1942 году?

Абсолютная нереальность сталинского замысла заложила грядущие тяжелейшие весенние и летние поражения Красной Армии. После сталинских новых указаний, по сути, решили без оперативной паузы после наступления под Москвой перейти к общему наступлению на широком фронте от Черного моря до Ладожского озера. С 7 января по 30 апреля несколько фронтов в соответствии с указаниями Сталина пытались осуществить ряд наступательных операций с решительными целями.

Как отмечается в исследовании А.А. Волкова, «все 12 фронтовых наступательных операций, проведенных в период общего наступления на трех стратегических направлениях, остались незавершенными» {393} . Достаточно назвать такие незавершенные, а попросту неудачные операции, как Курско-Обоянскую (Юго-Западный фронт), Любаньскую (Ленинградский и Волховский фронты), Орловско-Болховскую (Брянский фронт), Сычевско-Вяземскую (Калининский фронт), Демянскую (Северо-Западный фронт), Волховскую (Западный и Брянский фронты), Крымскую (Крымский фронт и Черноморский флот) и некоторые другие, не достигшие поставленных целей. А они, эти оперативные цели, были впечатляющими: прорыв блокады Ленинграда, овладение Крымом, освобождение городов Курска, Старой Руссы, Орла, Харькова, Ржева и многих, многих других. Не удалось осуществить и главного плана – разгромить основные силы группы армий «Центр» и другие оперативные объединения.

В итоге малоуспешных операций все фронты (с 7 января по 30 апреля 1942 года) понесли крупные потери (убитыми, ранеными и пропавшими без вести). Впрочем, судите сами. Без учета потерь в ВВС, ВМФ, в войсках НКВД фронты отдали на алтарь двенадцати незавершенных операций 2 миллиона 352 тысячи человек… {394} Об этом никогда не принято было писать.

Конкретно фронты потеряли: Карельский – 58 733 человека, Ленинградский – 132 440, Волховский – 233 388, Северо-Западный – 188 761, Калининский – 327 060, Западный – 524 910, Брянский – 202 500, Юго-Западный – 162 982, Южный – 179 930, Кавказский (Крымский) – 352 000 человек… {395}

Вы помните заявление Сталина, что к весне «у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов…»? Как оказалось в действительности?

Немецкие войска понесли потери более чем в четыре раза меньшие, чем советские фронты. Воевать еще по-настоящему тогда не умели… А главное – руководили войсками плохо.

В основе стратегии лежала сталинская Цель. Какие средства потребуются для этого, сколь масштабными станут человеческие потери, было для Сталина делом второстепенным. Эту мысль вполне подтверждает его вставка в одну из шифротелеграмм 1942 года в Сталинград. «Верховное Главнокомандование обязывает как генерал-полковника Еременко, так и генерал-лейтенанта Гордова, – продиктовал Сталин, – не щадить сил и не останавливаться ни перед какими жертвами». Это было незыблемое кредо кремлевского маршала: «не останавливаться ни перед какими жертвами» {396} . Цель – прежде всего, а средства (жертвы) – вещь производная, второстепенная. Так воспитывал Сталин и своих военачальников: он не разносил их за крупные потери, необоснованные жертвы, но не прощал оперативных оплошностей и неисполненных приказов.

Здесь нужно сделать одно отступление. Еще до начала знаменитого наступления под Сталинградом в ноябре 1942 года советская внешняя разведка, которая всегда была традиционно сильной и вездесущей, донесла Берии сведения чрезвычайной важности. Впрочем, человек в пенсне, с немигающими, как у ящера, глазами, так об этом доложил Сталину:

«6 октября 1942 г.

Сов. секретно

Тов. Сталину

В капиталистических странах началось изучение вопроса использования атомной энергии для военных целей».

Далее говорилось об уровне этих работ в Англии и США, о людях, возглавляющих абсолютно секретные проекты.

Берия предлагал по совету советских ученых-физиков: «Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете обороны из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления всех работ по вопросам атомной энергии. Необходимо ознакомить через органы НКВД видных специалистов с целью оценки и «соответствующего использования этих материалов». Берия, в частности, по рекомендации ученых предложил привлечь академиков Скобельцына, Капицу, профессора Слуцкого и некоторых других. Но «некоторые другие», как М.П. Бронштейн, А.А. Витт, уже погибли в лагерях, а академики И.В. Обремов, Л.Д. Ландау, В.А. Фок и другие еще тянули свою горькую ношу в ГУЛАГе.

Сталин, которому популярно рассказали о возможностях оружия, основанного на использовании «урановой энергии», загорелся.

– Нельзя ли все ускорить для использования в войне с фашистами?

Записка И.В. Курчатова в ГКО, составленная на основе анализа группы ведущих физиков, остудила головы в Кремле. В ней говорилось:

«1. В исследовании проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки…

2. Имеющиеся в распоряжении материалы недостаточны для того, чтобы считать возможным практическое осуществление или неосуществление задачи производства урановых бомб. За рубежом определенные выводы сделаны (…)

5. Возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена. Но представляется необходимым широко развернуть работу по проблеме урана».

Курчатов предлагает привлечь к работе большую группу крупных физиков: Иоффе А.Ф., Капицу П.Л., Семенова Н.Н., Алиханова А.И., Харитона Ю.Б., Зельдовича Я.Б., Александрова А.П. и других специалистов.

Сталин отдает распоряжение активизировать работу разведки в этом направлении. Вскоре работы приняли государственный размах. Сталин спросил однажды: «Узнайте, сколько стоит одна такая бомба?» Через день ему доложили запиской Фитина (НКВД), что по английской оценке – 236 000 фунтов стерлингов. Сталин промолчал. Для него цифры трат и жертв никогда ничего не значили.