Чтение онлайн

В 12 часов ночи генерал-губернатор, шеф жандармов со своими штабами и прочие власти прибыли в Петропавловскую крепость, куда прибыли и солдаты Павловского гвардейского полка, и сделано было на площади против монетного двора каре из солдат, куда велено было вывезти из казематов, где содержались преступники, всех 120 осужденных, кроме пяти приговоренных к смерти… (Эти пятеро) в то же время ночью были отправлены из крепости под конвоем павловских солдат, при полицмейстере Чихачеве, в кронверк на место казни. Эшафот уже строился в кругу солдат, преступники шли в оковах, Каховский шел вперед один, за ним Бестужев-Рюмин под руку с Муравьевым, потом Пестель с Рылеевым под руку же и говорили между собою по-французски, но разговора нельзя было слышать. Проходя мимо строящегося эшафота в близком расстоянии, хоть было темно, слышно было, что Пестель, смотря на эшафот, сказал: „C'est trop“ — Это слишком (фр). Тут же их посадили на траву в близком расстоянии, где они оставались самое короткое время. По воспоминанию квартального надзирателя, „они были совершенно спокойны, но только очень серьезны, точно как обдумывали какое-нибудь важное дело“. Когда к ним подошел священник, Рылеев приложил его руку к своему сердцу и сказал: „Вы слышите, как оно спокойно бьется?“ Осужденные в последний раз обнялись. Этот священник — Мысловский, награжденный после процесса декабристов орденом и саном протоиерея, передавал в своих „Записках“, что Пестель, увидев виселицу, сказал: „Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять“. Мысловский добавил: „Ничто не колебало твердости его. Казалось, он один готов был на раменах своих выдержать тяжесть двух Альпийских гор“.

Так как эшафот не мог быть готов скоро, то их развели в кронверк по разным комнатам, и когда эшафот был готов, то они опять выведены были из комнат при сопутствии священника. Полицмейстер Чихачев прочитал сентенцию Верховного суда, которая оканчивалась словами: „…за такие злодеяния повесить!“ Тогда Рылеев, обратясь к товарищам, сказал, сохраняя все присутствие духа: „Господа! надо отдать последний долг“, и с этим они стали все на колени, глядя на небо, крестились. Рылеев один говорил — желал благоденствия России… Потом, вставши, каждый из них прощался со священником, целуя крест и руку его, притом Рылеев твердым голосом сказал священнику: „Батюшка, помолитесь за наши грешные души, не забудьте моей жены и благословите дочь“; перекрестясь, взошел на эшафот, за ним последовали прочие, кроме Каховского, который упал на грудь священника, плакал и обнял его так сильно, что его с трудом отняли…

При казни были два палача, которые надевали петлю сперва, а потом белый колпак. На груди у них (то есть у декабристов) была черная кожа, на которой было написано мелом имя преступника, они были в белых халатах, а на ногах тяжелые цепи. Когда все было готово, с нажатием пружины в эшафоте, помост, на котором они стояли на скамейках, упал, и в то же мгновение трое сорвались: Рылеев, Пестель и Каховский упали вниз. У Рылеева колпак упал, и видна была окровавленная бровь и кровь за правым ухом, вероятно, от ушиба. Он сидел скорчившись, потому что провалился внутрь эшафота. Я к нему подошел и сказал: „Какое несчастье!“.

Генерал-губернатор, видя, что трое упали, послал адъютанта Башуцкого, чтобы взяли другие веревки и повесили их, что и было исполнено. Я был так занят Рылеевым, что не обратил внимания на остальных оборвавшихся с виселицы и не слыхал, говорили ли они что-нибудь. Когда доска была опять поднята, то веревка Пестеля была так длинна, что он носками доставал до помоста, что должно было продлить его мучение, и заметно было некоторое время, что он еще жив. В таком положении они оставались полчаса, доктор, бывший тут, объявил, что преступники умерли». [24]

Наконец, процедура повешения началась снова и на этот раз закончилась «совершенно удачно». По освидетельствовании врачами трупы были сняты, положены на телегу и прикрыты холстом, но не увезены из крепости, так как было уже совершенно светло и «народу было тьма тьмущая». Поэтому телега с трупами была поставлена в указанное выше здание училища торгового мореплавания. Трупы были увезены оттуда в ближайшую ночь на остров Голодай, где были тайно зарыты. Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов официально доносил царю: «Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного». Но он добавлял: «По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Пестель, сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть». Сам же Николай писал 13 июля своей матери: «Пишу на скорую руку два слова, милая матушка, желая Вам сообщить, что все совершилось тихо и в порядке: гнусные вели себя гнусно, без всякого достоинства.

Сегодня вечером выезжает Чернышев и, как очевидец, может рассказать вам все подробности. Извините за краткость изложения, но, зная и разделяя Ваше беспокойство, милая матушка, я хотел довести до вашего сведения то, что мне уже стало известным».

Во время исполнения приговора над декабристами царь не был в Петербурге: то ли из страха перед призраком повторения событий 14 декабря, то ли не желая оставаться по соседству с местом казни, он выехал в Царское село. Туда каждые полчаса к нему скакали курьеры с донесениями о том, что совершалось в Петропавловской крепости. На следующий день после казни царь возвратился с семьей в столицу. На Сенатской площади при участии высшего духовенства состоялся очистительный молебен с окроплением земли, «оскверненной» восстанием. Вечером в тот же день офицеры кавалергардского полка, из которого вышло немало бунтовщиков, дали на Елагином острове праздник в честь своего нового шефа — царствующей императрицы с великолепным фейерверком, как будто желая «треском потешных огней заглушить стенание и плач глубоко огорченных родных». Царь же издал манифест о предании забвению всего дела.

Но царь никогда не забывал ни 14 декабря 1825 года, ни его участников. Что касается приговоров над матросами и солдатами, участниками восстания, то сведения об этом появились в более полном виде совсем недавно, в 1929 году, в томе VI «Восстание декабристов» издания Центроархива. Но и опубликованные теперь сведения позволяют дать еще далеко не исчерпывающую статистику видов судебной репрессии, обрушившейся на солдат и матросов.

Вот эти цифры:

«Из солдат Черниговского полка приговорены:

к шпицрутенам через 1000 человек 12 раз и затем каторжные работы 3 человека;

к шпицрутенам через 1000 человек от 1 до 6 раз и перевод на Кавказ 103;

к 200 ударам лозами и перевод на Кавказ 15;

перевод на Кавказ 805;

ссылка на поселение и лишение дворянства 1;

Из солдат 8-й пехотной дивизии и 8-й артиллерийской бригады:

к шпицрутенам через 1000 человек 12 раз и перевод на Кавказ 3;

к шпицрутенам через 1000 человек от 1 до 6 раз и перевод на Кавказ 73;

к 300 ударам лозами и перевод на Кавказ 7;

перевод на Кавказ 71.

Из гвардейских полков лейб-гвардии Московского полка, лейб-гренадерского полка, гвардейского экипажа:

на каторгу 8;

к шпицрутенам через 100 человек от 6 до 8 раз 9;

перевод в полки Кавказского округа 698;

командировано в составе сводно-гвардейского полка на Кавказ 1036.

Всего на Кавказ было переведено 2740 человек, шпицрутенами было наказано 188 человек».

От себя добавим, что 12 раз протащить человека сквозь строй из 1000 солдат, каждый из которых бьет его по спине ружейным шомполом, — это означает «забить человека до смерти». Так что кроме повешенных дворян, в число жертв декабристского восстания можно включить еще и до 200 человек простых солдат, которые слепо пошли за своими офицерами.

Дело о восстании Черниговского полка разбиралось в особой Белоцерковской судебной комиссии, и приговоры ее были еще более суровы. Когда должна была совершиться церемония наказания нижних чинов, соседние помещики съехались смотреть на это зрелище с женами и детьми, как на ярмарку, а богатая помещица Бронницкая прислала двести пудов железа для кандалов. Дело о гвардейцах солдатах и о матросах рассматривалось следственными комиссиями при полках.

Страсть к коллекционированию подчас может перейти все границы и превратиться в манию, а от мании до безумия — один шаг. Маньяки-коллекционеры не останавливаются ни перед чем, ради своей страсти они готовы лишить человека жизни и делают это без зазрения совести, забывая о морали и нравственности. 1836 год в Испании был памятен кровавыми делами библиофила-убийцы, сеньора дона Винсенте.