Чтение онлайн

Члены комитета по правилам игры вняли стенаниям Белко, Харшмена и прочих и после первого года, проведенного Алсиндором в студенческом баскетболе, ввели соответствующие изменения в правила.

Однако при всем своем старании комитет по правилам просто не мог ограничить все способы, которыми Алсиндор доминировал на площадке – бросок, подбор или просто присутствие. Дело в том, что рост мешал осознать истинные масштабы его дарования. Он был слишком рослым, слишком проворным, слишком быстрым и чересчур метким для того, чтобы какие-то там изменения в правилах могли сказаться на его даровании. Алсиндор сочетал в себе гибкость Элджина Бейлора, рост Уилта Чемберлена, изысканность Джерри Веста и внушительность Билла Рассела. Смешаем их вместе и получим этого гения-переростка – по документам 2 м 15 см, но, по слухам, много выше, вплоть до 2 м 25 см, – который в среднем набирал 29 очков за игру и делал 15,5 подбора за нее же уже в свой первый год обучения. Точность его попаданий с опоры достигала удивительной цифры в 66,7 процента, рекордного показателя для крупного колледжа.

Следующие два сезона оказались похожими на предыдущий в такой мере, что все показатели их можно было бы кавычить в столбце, так как Алсиндор и его команда УКЛА буквально съели своих соперников, за два года добившись 29 побед при 1 поражении и победив в чемпионатах студенческой ассоциации. Два единственных поражения в этих во всем прочем победных турнирах они потерпели, уступив в 1968 году в начале сезона со счетом 69:71 команде Хьюстона и ее «Большому Э.», Элвину Хейесу, а потом проиграв «Южной Калифорнии» и ее превосходно отлаженной команде в 1969 году. Однако игру с Хьюстоном можно пометить звездочкой, поскольку она происходила через неделю после того, как Алсиндор получил травму глаз, явно сказавшуюся на его меткости, если вспомнить о четырнадцати промахах из восемнадцати при бросках с опоры. Впрочем, Хьюстону и Хейесу пришлось еще раз встретиться с УКЛА и Алсиндором в ходе сезона 1968 года. Это произошло в полуфиналах первенства НКАА, где Алсиндор более чем отомстил, позволив Хейесу набрать всего 10 очков, а «Мишки» вздули Хьюстон со счетом 101:69.

Набрав в сумме 2325 очков за свою трехгодичную студенческую карьеру при в среднем 26,4 очка и 15,5 подбора за игру и проценте попаданий, равном 63,9, величайший игрок в истории студенческого баскетбола оказался свободным. И новоиспеченные «Милуоки Бакс», выиграв броском монеты право на драфт Алсиндора у «Финикс Санс», вознаградили его уже другой монетой, заключив пятилетний контракт на сумму, превышающую 1 миллион 400 тысяч долларов.

Было бы приятно сказать, что профессиональная карьера Алсиндора процветала с самого первого дня, проведенного им на площадке. Однако получилось совсем по-другому. Центровые соперников, вместо того чтобы приветствовать пополнение своих рядов с распростертыми объятиями, встречали его тычками стиснутых кулаков, острых локтей и прочих средоточий силы. Наконец, утомившись под грудой жерновов и от объявлений в «неагрессивности», Алсиндор сменил свой прежде вежливый и безупречно корректный стиль на нечто более задиристое. Через несколько месяцев на счету его появилась одна раздробленная челюсть, один нокаут и одно прерванное нападение.

Поведение его вне площадки также претерпело свои изменения. Всегда считавший себя «в той или иной степени мистически настроенным», он казался тем не менее стальным оплотом, защищенным от всех эмоций. Оберегая собственное уединение, свой личный простор и пространство, он всегда умел отстраниться от происходившего вокруг с холодной отрешенностью мистика – или джазмена, каким был его отец. И вот, имея «многое на уме», он оставил свое уединение, чтобы выразить себя. Пресса и публика, не зная, как следует реагировать на подобное изменение личности, называли его «норовистым» или даже похуже.

С ним произошла и другая перемена: он изменил имя. Перейдя в мусульманство, он отказался от своего христианского имени и сделался Каримом Абдул-Джаббаром, «Щедрым и Самым Могучим», что означают в переводе соответственно Карим и Абдул-Джаббар. И в краю, гордящемся общей одинаковостью и конформизмом, пресса и публика не знали, как воспринять новую перемену, и клеймили его революционером, даже поджигателем.

Впрочем, в нем оставалось и нечто постоянное: он продолжал быть победителем. Уже в своем первом сезоне в НБА он превратил «Оленей» из обитателей подвала турнирной таблицы в соискателя высших наград, пополнив собственную статистику 28,8 очка и 14,5 подбора за игру, что в тот год было соответственно вторым и третьим результатом в лиге. В 1971 году, в ходе второго сезона, он возвратился на вершину баскетбольной горы, возглавив список снайперов лиги и вытащив «Оленей» в чемпионы НБА.

Примерно в это же самое время он внес еще два элемента в свою баскетбольную биографию. Во-первых, он надел пару громадных очков, чтобы защитить свои глаза от пальцев соперников. (Последующий переход к выбритой под ноль голове вместе с очками придал ему действительно неземной облик.)

Другим новым элементом стал так называемый небесный крюк, движение, посылавшее мяч по идеальной дуге под облака, а оттуда прямо в корзину вдалеке от способных помешать его движению человеческих рук. Абдул-Джаббар описывал этот бросок в терминах высшей математики: «простая тригонометрия… три угла треугольника образуют твои глаза, мяч и корзина». Однако это патентованное движение и вознесло его к труднодостижимым вершинам истинной славы, сперва в Милуоки, а потом в Лос-Анджелесе, где наш герой сделался наиболее значительным игроком в истории профессионального баскетбола, его лидером по результативности во все времена и самым долгим представлением, известным анналам этого вида спорта.

Но и это представление завершилось по истечении двадцати лет. Но до этого Карим Абдул-Джаббар в возрасте тридцати восьми лет привел «Лейкерс» к званию чемпионов НБА 1985 года и выиграл звание самого ценного игрока финалов – через четырнадцать лет после того, как он завоевал это звание в первый раз под именем Лью Алсиндора.

Карим Абдул-Джаббар, он же Лью Алсиндор, заполнил многие страницы в книге рекордов.

Гейл Сэйерс был своего рода футбольной версией игрока в «три карты»: ты его то видишь, то нет. Ни один из бегунов, кроме разве что Реда Грейнджа, не обладал такой подвижностью. Сэйерс то исчезал, то снова возникал на поле, ускользая от растопыренных рук защитников; он выписывал на гридироне гигантские зигзаги, носясь и петляя по полю, словно заяц, уносящий ноги от собак – с такой же головокружительной скоростью и узкоспециализированным интеллектом.

Сэйерс впервые выставил свой стиль напоказ в университете Канзаса, где за три года своей студенческой карьеры он пробежал 2675 ярдов, при 6,5 за перенос, выдав, в том числе немыслимые 7,1 ярда за перенос на самом младшем курсе. Такие успехи обеспечили ему два попадания в сборную страны. Кроме футбола, Сэйерс участвовал в легкоатлетических соревнованиях: бегал на сто ярдов, участвовал в барьерном беге и прыгал на 8 метров в длину.

Джордж Халас, одним из первых заметивший гений Реда Грейнджа, игравшего за «Медведей» сорок лет назад, теперь попытался закупорить эту молнию в свою бутылку, выбрав Сэйерса в первом раунде драфта НФЛ 1965 года.

Сэйерс стал звездой едва ли не с первого мгновения своего появления на поле. Самозабвенно бегая, принимая и отдавая мяч, отпуская ему хорошего пинка ногой, этот зеленый новичок набрал 2272 ярда, или в среднем 9,8 ярда на каждое попадание к нему мяча. Его движения не только заставали защитников врасплох, они заставляли этих людей говорить о нем. Среди тех, кто часто тянул к нему руки с приятным самозабвением клерка, ожидающего недельную зарплату, числился и Джордж Доннелли, защитник команды Сан-Франциско. Качая головой, он вспоминал: «Вот бежит Гейл на тебя, вроде такой же, как все, а протянешь руки – и нет его».

Халас, видевший их всех, вторил Доннелли: «Он как будто отражает дневной свет. Обычный бек, заметив дырку, попытается пробуравить свой путь сквозь нее. Но Гейл, даже если дырка не совсем свободна, инстинктивно направляется в нужную сторону, причем делает это так быстро и уверенно, что защитники словно примерзают к своему месту».

Однако днем, когда он доказал свою истинную силу, стала предпоследняя игра его первого сезона, прошедшая 12 декабря 1965 года, против «49-х». В тот день стояла типичная для зимнего Чикаго погода, вязкий дождь сыпал с неба мелкой пылью. Дождь был таков, что Халас, полагавший, что погода более подходит для водоплавающих птиц, чем для спортсменов, приказал своему специалисту по обмундированию заменить нормальные резиновые шипы на обуви на нейлоновые и более длинные – на четверть дюйма, чтобы игроки не скользили по полю. Что было тому причиной – шипы, Сэйерс или и то и другое сразу, сказать невозможно. Нет сомнений в другом – в том, что отголоски этого мгновения еще гуляют по долгим футбольным коридорам. То, что Сэйерс проделывал в тот день, представляя собой молнию посреди дождя, была серия из шести заносов, равная рекорду НФЛ в одной игре. Сами заносы происходили самым различным образом: один после 80-ярдового паса, четыре – с пробежек в 1, 7, 21, и 48 ярдов и один после 85-ярдового удара с рук. Общий пробег при этом составил 336 ярдов, кроме того, он поставил рекорд сезона по заносам для новичка – 22.

Следующие два сезона Сэйерс продолжал тревожить защиту противников, разбрасывая их по всему полю. А потом в девятой игре сезона 1968-го, когда Сэйерс уже был на пути к блеску славы, случился тот жуткий момент, которого боится любой игрок, и мгновение это завершило для Гейла сезон, едва не закончив всю его карьеру. Прицелившись в блокировщиков Сэйерса, Кермит Александер, игрок «49-х», промахнулся и попал в Сэйерса. Тот упал на землю с разрывом сухожилия и двух связок на правом колене.

Простой смертный после такого события навсегда повесил бы на крючок свои шиповки. Но Гейл Сэйерс чудесным образом вернулся на гридирон в 1969 году и второй раз возглавил список лиги по пробежкам. Однако порыв его начал ослабевать уже в 1970 году, и к 1971-му можно было считать, что колени его уже превратились в подобие швейцарского сыра.