Чтение онлайн

– Садитесь же, – снова сказал он, указывая прямо на пол и все четверо гостей покорно сели на пол в центре комнаты. Сам Малафет порылся немного в своих бумагах, взял какой-то клочок и карандаш и присоединился с остальным.

– Смотри, – сказал он глядя пристально на Акею, но обращался к старому другу. – У нее все волосы рыжие. Так?

– Так, – согласился Гайи и посмотрел на прапраправнуков, словно заранее извиняясь за все, что сейчас может наговорить умный Малафет, которому, конечно, следовало сначала поговорить наедине с ним – с Гайи, прежде чем произносить что-то при детях, но который, видимо, решил осторожностью пренебречь. Никто из молодых не издавал ни звука, и только Парсан медленно и беззвучно покручивал стебель свежесорванного эпитупа, ради которого они вообще-то сюда и пришли.

– И вся рука у нее огненная уже, так? – продолжал Малафет. – А вот тут посмотри-ка – уже и половина голени слилась, и вот тут, и тут.

Малафет тыкал пальцами в разные участки тела Акеи, крепкими пальцами порой причиняя ей небольшую боль. Конечно, огненной назвать ее было нельзя – цвет на коже талиостийцев всегда проступал очень легкий. Но Малафет всегда немного преувеличивал.

– Вижу, вижу, – говорил Гайи, – все это видел я уже. Но ты думаешь, так это плохо?

Малафет впервые оторвал взгляд от девочки и посмотрел на друга так, словно тот сказал, что оборвался какой-нибудь мост или что правительница Талиостии приняла решение мосты вовсе не строить.

– Ты где-нибудь видел таких детей, мой старый друг? – спросил он после паузы удивленным полушепотом. – Быть может, это и от мохнатки, как ты говоришь, но разве прапраправнучка твоя первая, кто держал в руках мохнатку? Да хоть бы и не мохнатку, любой цветок – видел ли ты, хоть одно дитя в Талиостии с синими или зелеными волосами? Со светло-русыми – да, но это все до поры. Все равно приходит час, и они темнеют. А это что?

Малафет снова стал смотреть на Акею, на лице которой уже появилось страдальческое выражение от всего услышанного, но больше – от грозного тона хозяина дома. Пришла спросить про цветок, а тут ее саму теперь пристально разглядывают.

– Так, – заключил Малафет. – Сейчас я сделаю схему и размеры запишу, а вы пойдите к Ацтарсу потом, и пусть он разбирается, он мастер.

И решительный талииостиец, который, очевидно, был не намерен задавать вопросы и слушать, принялся пальцами измерять длину и ширину руки Акеи, некоторые рыжие пятна на ее теле и записывать это все на клочок бумаги. Видимо у Малафета, который жизни не мыслил без точных схем и замеров, в голове уже сложилось представление о том, что же такое приключилось с девочкой. Он как настоящий ученый не хотел делать поспешных заключений, но решил подготовить какую-то важную часть работы, чтобы затем передать ее в руки другого более опытного мастера.

Очень быстро основные замеры были сделаны – делал это Малафет очень ловко, двигая пальцами и фиксируя длины, ориентируясь на длину большого пальца (которые тоже у всех взрослых талиостийцев были одинаковыми, так же как и рост). Ученый протянул бумагу Гайи и сказал:

– Идите к Ацтарсу и скажите, что я все уже замерил. Пусть он посмотрит.

Гости поднялись с пола и озадаченные пошли к выходу. И только в дверях Парсан повернулся и робко сказал:

– Вообще-то мы хотели показать вам цветок, – он протянул его Малафету. – Акея нашла вчера кусты вот таких необычных эпитупов рядом с домом, мы решили, что вы точно можете сказать – эпитуп это или нет. Но если нет, то что это тогда?

Малафет взял цветок из рук юноши и свел брови.

– Что же вы сразу не сказали? – спросил он. – Хм-м… Да, пожалуй странный экземпляр, нужно посмотреть. Где, говорите, сорвали, у дома? Что ж, я позже взгляну, а теперь я должен возвращаться к работе, она по мне уже, наверное, заскучала, а вот вечером я зайду к вам, посмотрю, где и как у вас там эти цветы растут.

Работа Малафета была не единственной, которая скучала по тому, кто ее делал. Талиостийцы верили в то, что производимый ими труд – это очень важная вещь. Они знали, что их труд – это не только материальный результат, но и незримая энергия, которая желает существовать, которая счастлива быть, и печалится, когда вдруг приостанавливается или прекращается. Работу свою все они любили больше всего на свете, а как иначе – ведь труд любого талиостийца был частью всеобщей величайшей цели, какой было выращивание цветочных кристаллов и строительства великого моста.

Построить мост, о котором грезил этот народ, было делом необыкновенно трудным, и все очень хорошо это понимали. Но талиостийцы видели, какой прогресс был достигнут их предками, видели, как много важного делали они сами, любовались результатами, и просто не могли перестать верить, что однажды их усилия превозмогут бешеную мощь Талиоста, ширина которого была равна, по меньше мере, девяноста длинам, а сила – способна унести прочь любого за несколько секунд.

Ни Акея, ни ее братья не могли пропустить работу на Белом Холме, поэтому визит к Ацтарсу пришлось отложить на вечер. «Не могли» здесь значит «не желали», потому что работа в Талиостии была не обязанностью, а актом желания. Каждый из талиостийцев мог прийти на рабочее место тогда, когда он сможет, и никто никогда не мог бы и подумать контролировать остальных просто потому, что желание делать свое дело было таким же естественным, как желание смеяться, уплетать вкусную еду или любить. И если кто-то по какой-то естественной причине не появлялся на рабочем месте вовремя, его просто заменяли другие, зная, что вскоре отсутствующий придет.

Вечером, когда семья Акеи снова собралась за ужином, дедушка Гайи сообщил всем об утреннем визите к Малафету, о странной обеспокоенности друга окраской их единственной девочки и о том, что сразу после трапезы они вчетвером отправятся к Ацтарсу – одному из самых уважаемых садоводов, изучающему лекарственные растения и медицину.

Напуганная Малафетом Акея весь день, пока работала, старалась обходить корзины с мохнаткой стороной. Не то, чтобы она боялась какой-то болезни, которую мог вызвать ее любимый цветок, но скорее, ей пришлось не по душе повышенное внимание к ней, поэтому теперь она вдруг расхотела рыжеть, как хотела раньше. Уж лучше быть разноцветной, как все, поняла она.

Мама была уверена – все это ерунда, и остаться рыжей Акее не грозит. Она тоже привела в пример старших сыновей, которые временами набирали то один, то другой цвет, но ничего страшного не случилось, в свое время цвет выровнялся, как надо. А вот мамины мама и сестра Аксиола были согласны с Малафетом – так быть вообще-то не должно, и лучше посоветоваться с Ацтарсом. Ведь странно же девочка выглядит? И несимпатично как-то.

И после ужина Акея с дедушкой Гайи и братьями, не дожидаясь прихода Малафета, который обещал посмотреть на кусты эпитупа, отправились к знатоку, чтобы точно разобраться, все ли в порядке с рыжей кожей и волосами.

Ацтарс жил на высоком холме, и путь к его дому пролегал через один из самых красивых и высоких мостов из переливающихся лазурно-фиолетовых кристаллов. Мост Величия называли его талиостийцы. Когда они шли по этому мосту в знойный полдень или ночью, приходилось даже зажмуриваться – такими яркими бывали переливы. Проходить по нему было огромным удовольствием, поэтому и прогулка Акеи с родными по нему теперь была приятной.

– Смотри, дедушка Гайи, – сказал Сааф, легким жестом приостанавливая сестру. – Посмотри, какая Акея красивая в этих лучах.