112 дней на собаках и оленях
Шрифт:
— Стужа! — говорит каюр для поддержания разговора. Из пушистой опушки малахая едва выглядывает крупный красноватый нос, обледеневшие усы и карие пронзительные глаза. К концу первого дня поездки каюр становится похожим на деда-мороза. Закуржавели и мой малахай, борода и мохнатый шарф.
Каюр часто останавливает нарты. Он осматривает собак, словно врач. У передового пса пах стал слегка жестковатым. Порывшись в мешке, каюр достает «ошейник» — своеобразную песцовую горжетку и повязывает ею передового. Вскоре еще несколько собак украшены ошейниками. Внимательно осматривает каюр и лапы ездовых. К концу дня несколько собак бегут в обуви, ровдужных гитях, — мешочках с завязками, напоминающей меховые торбаза. Эти собачьи сапожки защищают лапы от поражений об наст. Собачью одежду и обувку я впервые увидел на Колыме. Эти умные приспособления сберегают здоровье собак.
Какие бывают контрасты! Те самые песцовые горжетки, которые украшают плечи модниц в разных уголках нашей планеты, служат на Крайнем Севере для согревания ообак… К вечеру становится еще студенее. К вечеру… а мы почти не видели дня. Солнце так и не показывалось. Не видно даже лучей его.
Провожавшие нас нижнеколымские метеорологи сказали утром:
— Сегодня сорок шесть ниже нуля! Ничего, доедете!
Декабрьская ночь встречает нас первой полсотней градусов мороза. Я дышу сквозь шерстяную перчатку. Позднее мне пришлось увидеть у якутских летчиков маски от мороза, шитые из меха. О меховых масках упоминает и Сарычев в своем «Путешествии…»
Мои рукавицы из волчьих лапок. Они греют хорошо. Когда мороз становится совсем нестерпимым, я прикладываю камусную волчью рукавицу к лицу, спасаясь от обморожения.
А каюр-колымчанин как будто вовсе не боится мороза. Время от времени он только поворачивает вокруг шеи свой мойтрук.
Первая ночевка в Волочке, в тридцати километрах южнее Нижне-Колымска, у якута Федора Егоровича Сивнова. Согревшись у камелька, слушаем воркотню древнего старика. Три года назад он летал над Колымой. Не без торжественности Сивцев показывает записку, аккуратно написанную чернилами на листке почтовой бумаги. Читаю ее по просьбе старика вслух.
«С Федором Егоровичем Сивцовым мы летели восьмого августа из Нижне-Колымска в Средне-Колымск (два часа сорок семь минут), а десятого августа из Средне-Колымска в Нижне-Колымск (два часа четыре минуты).
Федор Егорович очень быстро освоился с самолетом и все время следил за окрестностями.
Мы шлем через него привет всему населению Колымского округа. Пусть появление нашего самолета послужит началом для создания постоянных воздушных путей на Советском Севере вообще и в Колымском крае, в частности.
Средне-Колымск, 10 августа 1929 года».
Эту первую машину над Колымой вел один из пионеров полярной авиации летчик Кальвиц.
Старик-якут показывает заветное письмо всем проезжающим, как почетную грамоту.
Изба на Колымском тракте. Здесь останавливаются проезжие. Это короткое письмо рисует им недалекое будущее, рассказывает о советских воздушных путях, которые положат конец якутскому бездорожью.
Записываю якутские слова, которые могут понадобиться в первую очередь.
Хорошо — учуг е й.
Плохо — кусаг а н.
Ехать — бариех-п ы т.
Поехали! — барда!
Скоро — турганнык.
Понимаю — биляб и н.
Не понимаю — бильбап и н.
Так — сёп.
Подарок — беляк.
Олень — таб а .
Есть — бар.
Спасибо — паг ы ба.
Здравствуйте — дороб о !
Тарелка — тэрэкэ.
Стол — ост о л.
Ложка — лоск у .
Последние из записанных мною якутских слов явно испорченные русские.
На столе разложен конский волос. Из него старик Сивцев вьет сети. Вместе с сыном он добывает сетями максуна, омуля и нельму. Вить волосяную сеть — большое искусство, не каждый заимщик умеет это делать.
В избе исключительная чистота и порядок. Утром хозяева тщательно моют мылом руки, долго полощут рты.
Вчера каюр говорил — некось. Сегодня записываю новое выражение: «плавко ехать». Это значит — дорога хорошая, собакам легко бежать, как лодке плыть по реке.
А на реке торосы забором протянулись от берега до берега. Ветры разломали молодой речной лед, наторосили его высокой грядой.
Уже девяносто километров от крепости. Мы — в Лакееве. Греемся у камелька, где сидели в царское время купцы-обиралы, стражники да исправники…
Знакомлюсь с каюром Котеликовым. Он за четыре дня доезжал от Нижне-Колымска до Среднего и считает такую быстроту рекордной.
По пути каюр задержал нарты в Лакееве у заимки Соловьева. Здесь у каюра маленькое «капсе».
Оказалось, что Соловьев добыл в тайге песца. Это — новость. И эту новость каюр повезет дальше по всем станкам, которые он посетит.
«Капсе!» — так здороваются якуты, входя в юрту.
Капсе — значит — рассказывай!
В ответ слышится приветливо:
— Эн капсе! (Ты рассказывай!)
Затем говорят: — Капсе суох! — н е чего рассказывать.
И только после этой короткой церемонии начинается предолгий таежный разговор. Слышится частое « о ксю» — возглас удивления, как у чукчей «каккумэ!»
«Капсе» давно уже стало в Якутии русским словом и бытует в русском разговоре. На Колыме так и говорят: — Заходи вечерком покапсекать.
Будто печенье-хворост горкой лежит на тарелке строганина из мороженой нельмы. Теперь, я знаю, — ее едят без хлеба, обмакивая ледяные рыбные стружки в крупную соль. Если при этом поперчить строганину, да окунуть в уксус, то это, действительно, наивысший северный деликатес.
Капсе повсюду идет о волках.
— На Большом Анюе недавно волки гоняли одного паренька — рассказывает Кеша Котеликов, лучший каюр Колымы.
— Волк страшен, когда поразует, а так он человека боится и сам никогда первый не нападает, — говорит мой каюр.
«Поразует» — собирается стаей… Тоже колымское слово.
— Волки поразуют в марте, — продолжает каюр. — В марте они шибко гуляют. По десяти и больше соберутся и бегут, а впереди одна или две волчицы. Они из-за волчиц и грызутся меж собой.