Чтение онлайн

В свое время мормоны сделали все возможное, чтобы вдоль и поперек расчертить эту часть страны дорогами с разноуровневыми развязками, но им все-таки пришлось отступить в основанные ими города Грин-Ривер и Моаб. Сегодня многие из дорог, построенных мормонами, заброшены, вместо них появились труднопроходимые тропы. Забавно, но на автомобилях здесь ездят намного реже, чем на лошадях или на повозках сотню лет назад. Вчера вечером я проехал более девяноста километров по единственной грунтовой дороге в восточной части двух округов, чтобы добраться до места своего старта – за два с половиной часа езды по глубокой колее я не встретил ни одного фонаря, ни одного дома. Владельцы ранчо, скотоводы, добытчики урана и бурильщики нефти – каждый из них оставил свой след на этой земле, но затем все они сложили руки, отказавшись от своих планов, не в силах противостоять пустыне.

Эти искатели благосостояния не были первыми, кто переступил границу этой страны, а затем покинул ее как бесплодную пустошь. Во все времена общины древних поселенцев возникали в каньонах и затем исчезали в глубине веков. Обычно о том, что горы и отдаленные части пустыни более гостеприимны, люди начинали думать во время сильной засухи или вражеских вторжений. Но иногда невозможно найти правдоподобного ответа на вопрос о причине внезапного исчезновения целой культуры из определенного региона. Пять тысяч лет тому назад люди, проживавшие по берегам Барьер-Крик, оставили свои пиктограммы и петроглифы в Большой галерее и в нишах. Затем они исчезли. Поскольку нет никаких письменных свидетельств того, почему они ушли, их исход остался загадкой, давая пищу воображению. Глядя на их рисунки, заходя в их дома, сады и бродя рядом с кучами выброшенного ими мусора я чувствую связь с первопроходцами-аборигенами, которые жили в этих каньонах так давно.

Вскарабкавшись на столовую гору, я сразу получаю от ветра сильную оплеуху и начинаю с нетерпением ждать перехода через Хорсшу-Каньон, которым завершу свое путешествие. Я не могу дождаться момента, когда избавлюсь от этого унижающего ветра.

Судя по тому, что я увидел во время своей поездки, местность практически не изменилась с того времени, когда здесь жил Джон Гриффит. Бюро по землеустройству расширило лошадиную тропу столетней давности, установило редкие указательные столбы, но вездесущие разделительные заборы – характерная особенность Запада – здесь явно отсутствуют. Быть может, именно отсутствие заборов из колючей проволоки делает это место таким жутко удаленным. Я провожу много времени в труднодоступных местах – два или три дня в неделю в официально считающихся дикими уголках природы, – но в большинстве из них я не чувствую себя таким изолированным от внешнего мира, как на этой проселочной дороге. И потому что я так считаю, мое одиночество внезапно превращается в одинокость, которая иногда кажется чем-то непреодолимым. В то время, когда в городах региона бурлила жизнь, а Робберс-Руст приобретал свое имя, удаленная пустыня оставалась такой же дикой, как и в начале времен.

Через полтора километра после перевала Бёрр моя почти пятидесятикилометровая мучительная поездка против ветра наконец-то заканчивается. Я слезаю с велосипеда, подхожу к можжевельнику и при помощи U-образного замка прикрепляю заднее колесо моего велосипеда к дереву. Я не очень беспокоюсь о том, что кто-то может покуситься на мой велосипед, но как говорит мой папа: «Нет смысла искушать честных людей». Я бросаю ключи от замка в левый карман и поворачиваюсь к главной туристической достопримечательности – каньону Блю-Джон. Я иду по узкой тропинке кратчайшим наземным путем, теперь, когда ветер не задувает так противно мне в уши, я могу послушать на CD-плеере некоторые из моих любимых музыкальных композиций. Перейдя через несколько дюн из измельченного в порошок красного песчаника, я подхожу к песчаному рыжеватому оврагу и вижу, что нашел вход в зарождающийся каньон. «Хорошо, я на правильном пути», – думаю я и тут же замечаю двух человек, идущих вниз к каньону примерно в тридцати метрах впереди. Я спрыгиваю с дюны в мелкий песчаный овраг и, зайдя за дальний угол дюны, снова вижу двух туристов. С этого расстояния видно, что это две молодые женщины.

«И каковы же были шансы?» – думаю я, удивляясь тому, что увидел еще кого-то в пустыне. После трех часов в одиночестве, и, возможно, желая избавиться от этого чувства, возникшего где-то на дороге, я останавливаюсь, чтобы снять наушники, а затем бросаюсь вперед, чтобы догнать туристов. Они идут так же быстро, как и я, но не переходя на бег, и мне требуется целая минута, чтобы понять, сокращается расстояние между нами или нет. Я думал, что буду в совершенном одиночестве спускаться по основному рукаву каньона Блю-Джон, но встреча с единомышленниками в таких отдаленных местах обычно радует меня, особенно если они могут поддерживать столь быстрый темп ходьбы. В любом случае в данный момент я едва ли смогу избежать встречи с ними. На другом повороте они оглядываются и видят меня, но не останавливаются. Наконец я догоняю их, но не смогу обойти, пока те не остановятся, а они идут дальше.

Понимая, что дальше в течение некоторого времени нам придется идти вместе, я решил начать разговор.

– Привет, – начинаю я, – как дела?

Я не уверен, что они готовы к знакомству с первым встречным в удаленной пустынной глуши. Они без энтузиазма отвечают мне парой местоимений.

Надеясь на что-то более доброжелательное, я пробую еще раз.

– Я не ожидал увидеть кого-либо в каньоне сегодня.

Несмотря на то, что сегодня суббота, это место достаточно удаленное и настолько уединенное, что даже я не смог бы сказать, стоя на грунтовой дороге Робберс-Руст, где вход в каньон, сверяясь с совершенно точными указаниями моей карты.

– Да, ты застал нас врасплох, так подкравшись, – отвечает шатенка, но потом улыбается.

– Ой, извините. Я слушал музыку в наушниках, был погружен в свои мысли, – объясняю я. Улыбаюсь в ответ и представляюсь, – меня зовут Арон.

Они заметно смягчаются и называют свои имена. Шатенку, которая говорила со мной, зовут Меган. Она кажется общительней второй, которую зовут Кристи. У Меган очаровательно вьющиеся волосы до плеч, они обрамляют румяное лицо с карими глазами. Она одета в синюю рубашку на молнии и с длинными рукавами, синие спортивные штаны, на спине синий рюкзак. Если бы я догадался, то мог бы сказать ей, что ее любимый цвет – синий. Белокурые волосы Кристи стянуты в конский хвост, эта прическа открывает лоб с солнечными веснушками и глубокие серо-голубые глаза. Я замечаю, что помимо ее одежды – простой белой футболки с короткими рукавами и синих шорт поверх черных длинных леггинсов, – Кристи подобрала себе дополнительные аксессуары для этого дня – маленькие серебряные серьги-кольца и темные солнцезащитные очки в искусственной черепаховой оправе с ремешком из змеиной кожи. Обычно серьги не носят в каньоне, но сам я не настолько изысканно одет, чтобы делать замечания. Обеим девушкам лет по двадцать пять. В ответ на мой вопрос откуда они, я узнаю, что они из Моаба. Я быстро запоминаю их имена и кому какое принадлежит, чтобы не сделать ошибки в дальнейшем.

Меган, похоже, не против поболтать со мной. Она начинает рассказывать историю о том, как она и Кристи проскочили мимо стоянки у тропы в Грэнери-Спринг и в течение часа плутали по пустыне, прежде чем нашли начало каньона. Я говорю, что гораздо проще ориентироваться на местности, когда ты на велосипеде, а не в автомобиле, потому что ландшафт не так быстро пролетает мимо.

– О Боже, если бы мы были на велосипедах, мы бы высохли на ветру прежде, чем попали сюда, – восклицает Меган, и это разбивает лед между нами.

Каньон по-прежнему представляет собой мелкое высохшее русло реки – узкое сухое ущелье между двумя грядами девятиметровых песчаных дюн. Вскоре местность станет более труднопроходимой, а пока мы дружески болтаем, обмениваясь мнениями о нашей жизни в городах Моаб и Аспен, в которых курортное общество четко делится на «слои». Я узнаю, что они, как и я, работают в индустрии активного отдыха на природе. Будучи менеджерами по логистике в компании Outward Bound, они снаряжают экспедиции экипировкой со склада компании в Моабе. Я рассказываю им, что работаю продавцом в магазине альпинистского снаряжения Ute Mountaineer в Аспене.

Среди добровольно обедневших налогоплательщиков наших городов существует негласное правило: лучше быть бедным в финансовом отношении, но обладать богатым опытом и жить своей мечтой, чем быть богатым в традиционном понимании этого слова и жить в отрыве от своих страстных увлечений. Среди пролетариев высокогорной страны существует убеждение, что стремление к курортному образу жизни – это позорное клеймо. Лучше быть бедным местным жителем, чем богатым туристом. (Правда, выживание местных жителей зависит от интенсивности туристического потока, поэтому их предполагаемое высокомерие более чем несправедливо.) Мы понимаем, что в этом уравнении все уравновешено.

То же самое касается нашего отношения к природе. Внутри каждого из нас есть свой Эдвард Эбби – воинственный защитник природы, протестующий против промышленного развития, выступающий против туризма, испытания различных видов оружия, любитель пива, воинствующий экотеррорист, любитель девственной природы и женщин (особенно из уголков дикой природы, хотя там они, к несчастью, встречаются крайне редко) – мудрец природоохранной деятельности. Вспоминая его оригинальные высказывания, я вижу, какую радость получает он, доводя вещи до крайности. Я вспоминаю, что в одном эссе он написал: «Конечно, мы все лицемеры. Единственный настоящий поступок эколога – это выстрелить себе в голову. В противном случае он все еще будет осквернять Землю своим присутствием». Цитата изложена немного иначе, но смысл именно такой.