Чтение онлайн

И вот я вижу в окно: заскочили во двор трое всадников — один офицер и двое кавказцев. Как потом стало известно, это были чеченцы. Шашки у них были наголо.

Дверь в сенцы была открыта, однако они ворвались не в левую сторону, где была кухня, а в правую большую комнату, где был я. Первый, кто ворвался, крикнул: «Большевик?» Я ответил: «Нет. Я пришел к товарищу, он болен». «А-а, вы все товарищи!» — и ударил меня рукояткой нагана по левой щеке. От этого удара впоследствии остался шрам. Потом я понял, почему он меня назвал большевиком. Я был в шинели. Он схватил меня за руку и потащил. Я сопротивлялся. Вытащил меня в сенцы. Я знал, зачем. Каратели патронов не тратили, предпочитали рубить.

В это время из другой комнаты вышел Андрей. Он подошел к чеченцу и сказал: «Этот соседский мальчик пришел проведать моего больного брата». Чеченец понимал по-русски, но тем не менее продолжал меня тащить на улицу. Андрей вышел во двор, где стояли двое других, и начал с ними разговаривать, причем на немецком языке. Один из всадников пожал Андрею руку — это был офицер. Белым офицером оказался немец-колонист, у которого Андрей много лет в молодости был батраком. Они узнали друг друга. Тот и приказал чеченцу отпустить меня.

Все это меня страшно удивило.

Они поехали дальше, а я потом спросил у Андрея:

— А кто это такой?

— Это колонист, у которого я двенадцать лет батрачил до войны.

Аналогичный случай произошел и с моим отцом. Отец в это время был у своего кума — нашего соседа. Чеченцы заглядывали в каждый дом и искали большевиков и махновцев. Когда ворвались чеченцы, кум представился хозяином.

— А это кто?

— А это мой сосед.

— Большевик?

— Да нет, он здесь живет рядом. Пойдемте, покажу.

Чеченец посмотрел, нет ли чего-либо, что можно взять, ничего не увидел, махнул рукой: «Уходи домой!»

Один из тех, кто был у кума, потом заходил к нам домой. Мама в это время была одна. Чеченец показал на сундук и крикнул: «Скрынь!» Раньше хозяйки в сундуках хранили самые ценные вещи. Сам открыл и начал выбрасывать оттуда вещи. В сундуке оказалась единственная ценная вещь, кожушанка — так на Украине называют один из видов теплой верхней одежды на овчине. Когда мама выходила замуж, это был ее самый лучший наряд. Мама схватилась за кожушанку, но не смогла долго бороться. В конце концов он оттолкнул ее сильно, и мама упала.

Через некоторое время красный партизанский отряд, где был мой брат, распался, и партизаны разошлись по домам, сопротивляться уже было невозможно. Иван пошел к деду Федору и спрятался в амбаре — большом сооружении, крытом соломой, где хранились полова, зерно и т. д. После того как ему сообщили об уходе деникинцев, он вышел и направился домой. На пути ему тоже встретились чеченцы. Опять же счастливый случай спас ему жизнь.

Он был одет по-крестьянски. Подъехали чеченцы:

— Следуй за нами.

— Так я же иду домой. Я тут недалеко живу. Приходите, пожалуйста, я покажу вам свой дом, родителей.

Но те упорно настаивали на своем. В это время подошел к ним наш сосед, пожилой инвалид, который жил через 5–6 домов от нас. Его почему-то не трогали, он часто выходил на улицу и наблюдал за событиями. Он им сказал: «Это мой сосед. Хотите, давайте посмотрим его дом?» Поверили, отпустили брата.

Каратели убили многих. Особенно свою злобу и ненависть они изливали на больных и раненых махновцев, которые были почти в каждом доме. Потом их хоронили наши односельчане. Я не знаю, сколько, но помню: трупы, трупы, трупы.

К вечеру каратели ушли. Фронт деникинцев быстро под ударами Красной Армии отошел на юг.

Вскоре установилась Советская власть, и я вернулся в Днепропетровск, в политехникум (потом стал техникумом).

В начале 1920-х годов я еще учился в техникуме. В 1921 году был страшный голод. Была ужасная засуха, и крестьяне уже видели, что наступает неимоверная беда. То, что можно было где-то там собрать и чем можно питаться, все собирали. Но вообще-то все погибло. Дело дошло до того, что начали печь куроянеки. По-украински курай — это чертополох или перекати-поле, колючий сорняк с маленькими семечками. На земле больше ничего уже не росло, кроме чертополоха. Его собирали, молотили зернышки и делали что-то наподобие хлеба. Называли этот хлеб куроянеком. Этим и питались. Люди умирали от голода, существовало людоедство.

Я, конечно, приехал домой, уже не учился, потому что кушать было нечего. С отцом мы взяли из дома все, что можно было продать из одежды, обуви, сели в бричку и поехали на Полтавщину. Там все поменяли на хлеб, поскольку урожай там был неплохой. Привезли мешка 4 зерна, этим долго жили.

После того как деникинцы и Врангель были разгромлены, я снова вернулся в свой техникум и жил в общежитии. Я помню, нам давали очень скудный паек. Брат мой Иван в Днепропетровске устроился продавцом в магазине. Через какое-то время он нашел меня. Иван мне сказал, что уполномочен организовывать комсомол в губернии. А комсомол в Днепропетровске уже был.

В комсомол я вступил в 1921 году вместе с Николаем Белоконовым, младшим братом моей мамы. Он был мой ровесник. Мама мне рассказывала, что, когда моя бабушка болела и не могла кормить грудью, ей пришлось кормить своим молоком меня и своего младшего брата. Николай учился в педагогическом техникуме. По совету Ивана мы с ним пошли в уком комсомола, где были приняты в комсомол. Мы получили комсомольские билеты и гордились этим.

В укоме комсомола брата хорошо знали, поскольку он там работал инструктором-организатором. Денег никаких не давали, но подкармливали. И вот он экономил хлеб, который ему давали, собрал целую буханку хлеба и сказал мне: «Вот тебе буханка, снеси родителям». Была лютая зима. Идти надо было 30 верст, никакого транспорта, страшные сугробы, вьюга, единственный ориентир — телеграфная линия.

Понимая, что дома умирают родители, я пошел. Падая и поднимаясь, я шел по бездорожью, от усталости хотелось спать. Но я понимал, что если засну, то больше не проснусь. Я боролся со сном и к вечеру пришел к родителям.

Я увидел страшную картину: мои родители, сестра Варя и брат Петя умирали от голода. Хлеб, который я принес, мама по маленькому кусочку давала Варе и Пете. Я спросил:

— А чем же вы живете?

— Живем куроянеком.

Собирали еще осенью курай, молотили, зернышки мололи в муку и пекли куроянеки. По моей просьбе мама отрезала мне маленький кусочек, очень экономно. Я попробовал — безвкусный. Что-то такое, чем можно заполнить желудок. Я страшно расстроился. Отец спросил: «Как же ты теперь?» Я сказал, что надо возвращаться в город.

В этот период времени я стал бойцом ЧОНа (части особого назначения). Отряды ЧОНа, состоявшие из коммунистов и комсомольцев, занимались борьбой с бандитизмом. Нам, в частности, пришлось сражаться против банд буржуазных националистов.

Через какое-то время Ивана, меня и Николая Белоконова вызвали в уком комсомола, где сказали: «Вы командируетесь на краткосрочные продовольственные курсы. Окончите курсы, пошлем вас инспекторами на продработу».

Это был 1921 год. На X съезде РКП (б) была принята новая экономическая политика (НЭП), вместо продразверстки был введен продналог. Это значительно облегчало ведение крестьянского хозяйства: налог взимался с учетом количества десятин земли и объема получаемого урожая зерновых. Потребовались новые кадры — инспектора продналога.