Чтение онлайн

Зато верно другое: примерно с этого времени движение в поддержку «вора» снова стало приобретать социальную окраску: поляки ушли к Сигизмунду, казаки (2000 чел.) – в Калугу к «вору». Гетман Ружинский попытался напасть на казаков, в ответ сохранивший верность Лжедмитрию II бывший соратник Болотникова Юрий Беззубцев атаковал и перебил отряд поляков Млоцкого в Серпухове [442] . Помимо всего прочего, «вор» наплел жителям Калуги, что, мол, ему пришлось бежать, поскольку он отказался отдать Сигизмунду Смоленск и Чернигов, и поляки хотели за это его убить. После чего выпустил манифест с призывом убивать и грабить поляков [443] . Изменником он назвал и М.Г. Салтыкова (тот как раз то ли собирался, то ли уже начал звать на царство сына Сигизмунда Владислава – об этом чуть ниже) [444] . Вообще, Н.М. Карамзин отмечает, что в этот период для «царика» (как называли «вора» поляки) была характерна «ненависть ко всему нерусскому», вплоть до обещаний, став царем, «не оставить в живых в Московском царстве ни одного иноплеменника» [445] .

Вслед за вторым Самозванцем в Калугу бежала и Марина Мнишек; бегство «царицы» сделало пребывание в Тушине тех, кто там еще оставался, совсем бессмысленным, и оставшиеся «воры» потянулись либо под Смоленск к Сигизмунду (поляки и некоторые русские), либо в Калугу. Точнее, сначала они все вместе отошли 6 (16) марта к Иосифо-Волоколамскому монастырю, а оттуда «разбрелись… кому куда угодно». 12 (22) марта, как уже сказано, Скопин и Делагарди торжественно вступили в Москву [446] .

Развал Тушинского лагеря и успешное функционирование военного союза между Россией и Швецией ускорили начало открытого военного вторжения враждебной шведам Польши в русские земли. Осенью 1609 г. Польша выразила недовольство русско-шведским союзом, потребовала его расторжения, а после отказа России сделать это польское войско под командованием самого короля Сигизмунда III 19 сентября 1609 г. начало осаду Смоленска. Помимо шведской помощи, предлогом для вторжения поляков стало и обращение Шуйского за помощью к крымскому хану (о нем я уже упоминал, а подробнее скажу чуть ниже) [447] . Н.М. Карамзин считает, что Россия вполне могла вообще не устоять, если бы Сигизмунд III был таким же великим воином, как его предшественник Стефан Баторий [448] .

Со своей стороны, Сигизмунд оправдывал вторжение в Россию перед общественным мнением Европы не только тем, что Смоленск – якобы «литовская» земля, захваченная московитами «обманом», но и тем, что московскими смутами могут воспользоваться «не только враги христианства – турки и татары» (что отчасти соответствовало действительности), но «также и островитяне», т. е. англичане [449] .

Как мы далее увидим, в Англии действительно вынашивались планы захвата Русского Севера, однако самые ранние из этих планов были датированы 1611 годом и вызваны именно действиями поляков и тех сил, которые стояли за их спиной. Но в любом случае: какое дело польскому королю до того, кому будет принадлежать Архангельск? А вот Габсбургам и Папе до этого дело было большое, и Сигизмунд в данном случае явно «пел с их голоса».

Тем временем в тушинской ставке Лжедмитрия II появились королевские комиссары, которые предложили всем находившимся у Самозванца на службе полякам перейти на службу в королевское войско. Это, кстати, ускорило развал военных сил Тушинского вора зимой 1609–1610 гг. Процесс начался, собственно, еще до бегства «вора» в Калугу (декабрь 1609 г.), сразу после поражения его войск от Скопина и Делагарди под Александровой слободой (28 октября) [450] .

Перешли к полякам и оставшиеся в Тушине бояре, в том числе и патриарх Филарет Романов. Впрочем, бояре по большей части руководствовались новой-старой идеей четырехлетней давности – пригласить на русский трон сына Сигизмунда Владислава (о чем, как мы помним, еще зимой 1605–1606 гг. заговорщики против первого Самозванца вели переговоры с польским королем).

4 февраля 1610 г. «тушинские» бояре во главе с Ф.Н. Романовым и М.Г. Салтыковым заключили с поляками договор, по которому на русский престол призывался Владислав (за что, как уже сказано, Тушинский вор объявил их «изменниками»). При этом, однако, польский принц должен был перейти в православие, а поляков разрешалось приглашать на службу в Россию лишь наравне с прочими иностранцами. Кстати, бояре, заключавшие договор о призвании Владислава, не забыли и Марину Мнишек, которой был обещан удел в Московском государстве [451] .

Согласно договору от 4 февраля, Земский собор получал учредительную власть. Ему же принадлежал и законодательный почин (выдвижение законопроектов, как мы сказали бы сейчас). Далее, без согласия Боярской думы государь не мог изменять существующее налогообложение. Думе же принадлежала и высшая судебная власть [452] . Кроме того, русским дворянам разрешалось ездить «для науки» в другие страны [453] . Интересно, для сравнения, что при попытке избрания Федора Ивановича на польский трон в 1587 г. русская сторона обещала разрешить свободный приезд полякам в Московское царство, но отказывалась предоставить право столь же свободного проезда в Польшу и Литву русских людей, мотивируя это тем, что «на Московском государстве не повелось, чтобы люди повсюду свободно ездили без государева повеления» [454] . Теперь ситуация должна была измениться. Но для успеха этого начинания – поездок московских людей за границу «для науки» – надо было успокоить страну: вспомним, что из-за начавшейся Смуты, например, из 18 молодых дворян, посланных учиться на Запад еще Борисом Годуновым, вернулся не то один человек, не то не вернулся вообще никто (тут данные расходятся) [455] .

Попробуем, однако, ответить на вопрос: а что вообще было бы, если бы царем стал Владислав? На первый взгляд, ничего хорошего нашей стране это бы не сулило: сын польского короля-католика «пристегнул» бы Россию к габсбургско-католическому лагерю. Но ведь и в Швеции правила та же династия Ваза, что не мешало этой стране ориентироваться на противников Габсбургов. Династия – все же не главное; может быть, и Владислав стал бы править в интересах России, а не Польши? Тем более, что его призвание на царство было обставлено рядом условий, не позволявших полякам распоряжаться Россией. По крайней мере, мы далее увидим, что есть серьезные основания думать: Сигизмунд опасался такого развития событий, именно потому сына на Московское царство он так и не отпустил.

Между тем М.В. Скопин-Шуйский и Я. Делагарди, покончив (или точнее, практически покончив) со вторым Самозванцем, стали готовить поход под Смоленск против Сигизмунда. К весне 1610 г. все было готово к началу такого похода. Трудно сказать, как бы пошли дела у русских и шведов под руководством Скопина, однако 23 апреля 1610 г. разразилась катастрофа.

Ключевые моменты.В течение 1606–1610 гг. народ постепенно разочаровался в идее «царя Дмитрия», но не в самой идее кардинальных перемен, необходимых стране. В ходе борьбы с Тушинским вором постепенно происходило возрождение того, что позднее назовут «гражданским обществом», причем быстрее возрождались те города и районы, которые меньше были затронуты опричным террором.

Это опровергает миф о том, что победила Россия, созданная Иваном Грозным. Противодействовать второму Самозванцу начали как раз те районы, где опричники не все, что шевелится, «дорезали». А вот где была в эти годы хваленая (М. Антоновым и не только им) «номенклатура – величайшее российское ноу-хау, позволявшее на протяжении почти всей нашей истории… мобилизовать все ресурсы», непонятно. Ну, и тут сам собой напрашивается ответ на вопрос: ускорило или замедлило правление Ивана Грозного наступление Смуты? И вообще была бы она без него?

Одновременно неуклонно падала популярность Василия Шуйского; в обществе созрели идеи замены его другим государем. Часть поддерживала кандидатуру талантливого полководца М.В. Скопина-Шуйского, другие – польского принца Владислава. Но те и другие чем дальше, тем больше понимали: так дальше жить нельзя.

После освобождения Москвы от «тушинской» блокады в столице одни за другими шли торжества, пиры и т. д. В. Козляков отмечает, что Шуйский всячески ублажал «немцев», т. е. шведов, тогда как героизм своих считался делом само собой разумеющимся [456] . Но если это и так, все равно главным героем, естественно, был Скопин-Шуйский. Народ при въезде его в Москву падал перед ним ниц, публично называл его освободителем и спасителем, а сам царь Василий вынужден был на людях обнимать и целовать его [457] .