Чтение онлайн

Наконец, приведем еще одно свидетельство, относящееся уже к середине октября (обращение чинов Великой армии в имеющихся у нас письмах и дневниках к теме пожара с конца сентября заметно сокращается). 15 октября Проспер, интендантский чиновник, пишет своему отчиму: «Губернатор Москвы, человек ужасный, перед тем как покинуть город, выпустил на свободу 2000 каторжников, чтобы сжечь город. Каждый господин оставил в своем доме раба для того, чтобы подпалить дом и лишить французов всех ресурсов. Было сильное стремление к тому, чтобы разрушить свою древнюю столицу и преступить приказы императора Александра (et on a outrepasse les ordres de l’emperier Alexandre)» [744] .

Есть ли какие-либо закономерности в динамике и характере представлений чинов Великой армии в отношении организаторов московского пожара? Если и есть, то их очень трудно уловить. Но если все же попытаться какие-либо закономерности обозначить, то появляется явная угроза сделать ошибку, выдавая случайное за общее или всеобщее. Ясно одно: после проведения процесса над «поджигателями» разнообразие версий заметно «упорядочивается» и, если ранее имя императора Александра достаточно часто фигурировало среди организаторов пожара, то после 24 сентября оно исчезает. Более того, стали высказываться даже мнения о противодействии со стороны Александра намерениям разрушить столицу. Механизм наполеоновской пропаганды был эффективен, по крайней мере, применительно к среде чинов французской армии.

И все же вопрос о том, какую роль сыграл в организации пожара Москвы император Александр, оставил французские умы далеко не сразу. В 1814 г. Лабом, публикуя свое повествование, изложил, уже становившуюся благодаря Наполеону классической, французскую версию пожара. Он упомянул вероломство русских, пытавшихся перед сдачей Москвы усыпить бдительность солдат Великой армии, подробно остановился на зловещих действиях Ростопчина, вывезшего помпы и организовавшего для поджога полицию. Однако затем автор недвусмысленно заявил, что все эти приготовления шли от Александра и его брата Константина [745] .

Думаем, что значительно позже (нам не известно, когда именно автор писал мемуары) генерал Бертезен, состоявший в дивизии Делаборда, глухо затронул этот вопрос в своих мемуарах, вышедших в 1855 г., через 8 лет после его смерти. Бертезен был уверен, что преступление совершили Ростопчин, Кутузов и некоторые другие сановники, принадлежавшие к «английской партии». «В то же время, — писал он, — трудно понять, как без согласия, по крайней мере, молчаливого согласия, царя можно было зажечь Священный город всех русских, как о нем было сказано в его собственной прокламации 18 июля, и, разрушив, поглотить в огне несметные богатства и обречь на нищету и смерть население в 200 тыс. душ» [746] .

Как известно, правительство Александра I и он сам усиленно распространяли версию о поджоге Москвы французской армией. С политической точки зрения это было вполне логично и оправданно. Параллельно с этим в России никогда не прекращалось существование и другой версии, связывавшей московский пожар с деятельностью Ростопчина, а иногда — Кутузова и некоторых других деятелей эпохи 1812 г. Но вот когда Ростопчин, движимый разными побуждениями, попытался в 1823 г. низвести себя с сомнительного пьедестала разрушителя русской столицы публикацией книги «Правда о пожаре Москвы», началась оживленная дискуссия между сторонниками русской проправительственной версии, разделявшейся отныне Ростопчиным, с одной стороны, и — французской версией, с другой стороны.

Важнейшим и непререкаемым источником для французов в том памятном споре 1823 г. стали свидетельства аббата Сюрюга, о личности которого мы поведаем ниже. Помимо публикаций материалов этого клирика важным фактором воздействия на европейское общественное мнение и на французскую историографию стала книга Лабома. Вышедшая впервые в Париже в 1814 г., она была в том же году переиздана во Франции дважды! В 1814 г. появился первый английский перевод, в 1815 г. — немецкий и итальянский, в 1816 г. — испанский… Описание Лабома для французской историографии можно считать классическим: организатором поджогов был Ростопчин, использовавший для этого полицию и уголовников и вывезший пожарные насосы; перед сдачей Москвы русские посылают парламентера к Наполеону, чтобы усыпить бдительность французов; солдатам Великой армии раскрывают глаза на русский замысел московские французы; французские солдаты вынуждены расстреливать поджигателей, но поджоги домов продолжаются, а сильный ветер способствует распространению пожаров. Как отголосок подозрений солдат Великой армии о причастности к пожару русского императора, у Лабома говорится о том, что «все шло от Александра и его брата Константина» [747] . Наполеон, заточенный на о. Св. Елены, не избежал знакомства с книгой Лабома и, конечно, разделил мнение автора о том, что пожар был организован самими русскими [748] .

Рассуждения самого Наполеона о событиях 1812 г. начали просачиваться в европейскую печать еще до смерти бывшего императора, наступившей в 1821 г. Наконец, в 1822 г. Г. Гурго и Ш.Т. Монтолон начали публиковать его воспоминания в 8-и томах [749] . В 1823 г. вышли 8 томов «Мемориала» О.Э.Д.М. Лас Каза, также представлявшие собой «устные мемуары» Наполеона [750] . Московский пожар Наполеон считал центральным событием всей кампании 1812 г. Главным его виновником Наполеон конечно же назвал Ростопчина. После чего патетически воскликнул: «Никогда, даже в поэзии, все выдумки о пожаре Трои не могут сравниться с реальностью того, что было в Москве. Древний город бурно пылал. Все помпы исчезли. Это был океан огня. Три или четыре сотни поджигателей были казнены, но…» [751] «Ужасный спектакль — море огня, океан огня. Этот спектакль был самый великий, самый величественный и самый ужасный из тех, которые я видел за свою жизнь» [752] .

1823 год можно считать окончательным этапом в становлении французской версии московского пожара. Помимо наполеоновского «Мемориала» вышло первое издание книги Шамбрэ, ставшей классическим французским описанием кампании 1812 г. Важным основанием для версии Шамбрэ стали материалы военной комиссии, которая пришла к выводу о ключевой роли Ростопчина в организации пожаров. Привлек Шамбрэ и свидетельства о «петардах», найденных в доме губернатора [753] . Шамбрэ уверял, что существовал изначальный план заманивания неприятеля вглубь разоренной страны. Однако после сражения при Москве-реке события стали развиваться столь стремительно, что Кутузов и Ростопчин потеряли возможность поддерживать консультации с императором Александром: теперь они должны были принимать решения сами, исходя из обстоятельств. Ростопчин был полон решимости сжечь Москву, о чем он говорил только нескольким лицам (по мнению Шамбрэ, в том числе историку Н.М. Карамзину). 13 сентября состоялось совещание Ростопчина и Кутузова, на котором, как давал знать автор, было принято окончательное решение об уничтожении Москвы. Главной целью в организации пожара было изолировать Наполеона от «русской нации» и воспрепятствовать решимости части знати склонить Александра I к миру на недостойных условиях [754] .

Ростопчин, готовивший в 1823 г. к публикации свою книгу «Правда о пожаре Москвы», познакомился с работой Шамбрэ, которая, как известно, вышла первым изданием анонимно. Бывший московский главнокомандующий не смог не отреагировать на те страницы, где речь шла о Москве. «В ней (то есть в книге Шамбрэ. — В.З.) много правды и беспристрастия, за исключением исторической части об оккупации Москвы» [755] . Далее Ростопчин попытался оспорить ряд конкретных тезисов французского автора, заявив, что ни он, ни Кутузов не думали о поджоге Москвы [756] .

Завязавшаяся таким образом дискуссия вызвала в том же, 1823 г., еще одну, на этот раз многотиражную, публикацию писем аббата Сюрюга от 19 октября и 8 ноября (ст. ст.). Из предисловия следовало, что это издание было своеобразным ответом на книгу Ростопчина [757] . Тогда же вышел и «Ответ автора “Истории похода в Россию” на брошюру г-на графа Ростопчина…» [758] Шамбрэ попытался опровергнуть, по его мнению, неубедительные попытки Ростопчина снять с себя ответственность за московский пожар. Главные аргументы Шамбрэ покоились на свидетельствах Сюрюга и материалах военной комиссии 24 сентября 1812 г.

К начавшейся дискуссии своеобразно подключился Д.П. Бутурлин, готовивший «Военную историю кампании в России в 1812 г.» Первое издание его книги, как известно, вышло в 1824 г. в Париже, и сразу стало широко известно французской публике [759] . Мало того, что автор говорил об участии в организации пожара русского правительства, конечно, только в лице московского главнокомандующего, но и упоминал о том, что отсылал рукопись книги к Ростопчину с просьбой внести дополнения и исправления, и тот вернул текст без каких-либо замечаний, как бы соглашаясь с предложенной версией [760] . Во втором и третьем изданиях Шамбрэ, конечно же, сослался на Бутурлина, а также рассказал о состоявшемся в 1823 г. споре с Ростопчиным [761] .