Чтение онлайн

— Не пугайтесь, я не выкину вас на улицу, хотя вы того заслуживаете, — сказала она. — Я уеду сама. Дом оплачен на месяц вперед, до четырнадцатого июня, сегодня — первое число, так что в вашем распоряжении осталось две недели. Потом — как хотите: съезжайте или продлевайте съем.

— Но как мы это сделаем без Афанасьича?! — ужаснулась Мари.

— Он передаст вам необходимые документы, — Докки решила быть твердой до конца.

— А экипаж? У нас только дорожная карета, — вспомнила кузина.

— Оставлю вам коляску. — Сама она легко могла обойтись без коляски. Такую уступку ей было сделать нетрудно.

— Кстати, — добавила Докки, — не советую вам здесь надолго задерживаться. По слухам, которые вы так любите, в любой момент может начаться война.

— А деньги? — спросила Алекса — она привыкла получать содержание от свояченицы. — Вы же оставите нам…

— Деньги? — Докки на мгновение заколебалась, но, вспомнив, что ей наговорила Алекса, с мстительным удовлетворением сказала:

— Попросите у мужа или любимой маман — возможно, они смогут выслать вам необходимую сумму. В крайнем случае у вас найдется немало драгоценностей, часть которых вы можете заложить без ущерба для себя. Прощайте!

Она повернулась и вышла из гостиной, невольно отметив, что родственницы переживали по поводу дома, экипажа, денег, но только не о том, что лишаются ее общества. Им даже не пришло в голову извиниться перед ней за оскорбительные речи — видимо, потому, что считали себя вправе осуждать ее и обвинять во всяческих прегрешениях.

«Вот и все, — мысленно усмехнулась Докки, — небольшое увеселительное путешествие в Вильну привело меня к разрыву с кузиной, очередной ссоре с семьей, к потере репутации и сердца. Славная получилась поездка…»

Мари и Алекса еще какое-то время сидели вдвоем в гостиной, шепотом обсуждая происшедшее, потом удалились в свои комнаты, и Докки их более не видела, приказав слугам немедля собираться в дорогу. Она написала несколько коротких записок знакомым о своем отъезде и, не дожидаясь рассвета, выехала из города.

«Это не просто похоже на бегство, — размышляла Докки, глядя из окна кареты на темные пустынные улицы. — Самое настоящее бегство — и все это так и воспримут. Но мне уже все равно, кто, как и что подумает».

Она вспоминала отъезд из Петербурга, дорогу в Вильну, все события, происшедшие здесь, и ее не оставляло ощущение, будто она была подхвачена каким-то неведомым течением, и ее закрутило в нем, понесло, то сталкивая с людьми, то разводя с ними — со всеми встречами и расставаниями, случайностями и закономерностями, любовью, ненавистью, обидами, непониманием… И теперь она никак не могла понять, выбросило ее в конце концов на берег или несет дальше — к новым переживаниям и новым страданиям, которые никак не хотели ее оставлять.

Город спал. Только возле караульных будок ходили, мерно перекликиваясь, патрули. И где-то сейчас спал ли, бодрствовал ли человек, о котором запрещала себе думать измученная душа Докки, — в некой комнате некоего дома, находящегося среди сотен других домов на десятках извилистых улочек Вильны, города, постепенно — за поворотами дороги, за деревьями, за полями, за рекой и холмами — исчезающего навсегда из ее жизни.

Докки стояла у окна кабинета в небольшом, деревянном, еще крепком барском доме в Залужном, уныло разглядывая через пыльное в грязных подтеках стекло запущенный двор. Там буйствовали сорняки, валялись какие-то доски, разбитые бочки, ржавое колесо от телеги, прогнившие мешки. Перед крыльцом разлилась огромная лужа — следствие дождей, которые с небольшими передышками шли последние несколько дней.

— Кхм, — кашлянул за ее спиной управляющий Семен Легасов — крупный мужчина лет тридцати пяти. Он пригладил пятерней свою нечесаную голову и сказал:

— Озимые пропали все почти, яровые вон под дождем гниют, скотина от ядовитого сена передохла, яблони град побил… Кхм…

Докки вздохнула. Ей давно нужно было приехать сюда — еще в прошлом году, когда пошли жалобы на Легасова, но она все откладывала и откладывала свой приезд, надеясь, что ее письма заставят управляющего более ответственно относиться к своим обязанностям. И сейчас, вместо того чтобы столько времени провести в Вильне, с немалым раздражением на себя думала Докки, ей следовало сразу отправиться в Залужное и разобраться с делами поместья.

Царящие здесь разруха и грязь подтверждали, что управитель неспособен навести самый простой порядок, сравнение отчетов, полученных от Букманна, с учетными книгами показало, что ее нагло обворовывали, разговор со старостой деревни не оставил никаких сомнений в немилосердном обращении Легасова с крестьянами и полном пренебрежении к их нуждам.

— Вы уволены, — сказала она Легасову. — Собирайте вещи, и чтобы завтра вас здесь не было.

— Но как же, барыня?! — искренне удивился он. — Не покладая рук я здеся тружусь, а вы приезжаете и мне с бухты-барахты такое заявляете? Так не пойдет…

Легасов с самого ее приезда решил, что с барыней будет легко справиться. В Петербурге при устройстве на службу он держался почтительно и даже подобострастно; теперь в его голосе слышалось пренебрежение. Всем своим видом и поведением управитель выказывал презрение к умишку молодой женщины, ничего не понимающей в серьезных делах.

— Вам, барыня, головку-то забивать хозяйственными хлопотами не пристало. Заботы — это для мужиков, а для вас ленточки да наряды — на балах там красоваться, али еще где, — заявил он, едва она приехала в Залужное. — Передохните здеся чуток — да в столицу, к дамочкам-кавалерам.

Докки молча слушала его, проходя по дому — грязному, обветшалому, с заляпанной жирными пятнами мебелью, закопченными потолками и паутиной во всех углах. Барскую спальню занимал сам Легасов вместе с ключницей — крепкой румяной деревенской бабой, визгливой и наглой. Неохотно, считая комнату своей, они были вынуждены уступить ее баронессе, и слугам пришлось изрядно потрудиться, наводя там порядок.

Запущенным оказался не только дом, но и приусадебное хозяйство. У построек протекали крыши, в стене конюшни зияла огромная дыра, сараи и амбар стояли с покосившимися воротами; разоренный сад, плодовник и заросший огород представляли и вовсе жалкое зрелище. В деревне царили нищета и разорение. Жалоб же на управляющего и ключницу поступило к Докки в эти дни немыслимое количество — и от дворни, и от крестьян, и от соседей.