Чтение онлайн

Так, Лемке упоминает о разговоре между Алексеевым и императором по поводу возможного визита Распутина в Могилев уже в сентябре 1915 г., то есть сразу же после смены Верховного главнокомандующего, и сообщает, что «…тогда же было решено не пускать его сюда ни в коем случае»27. Это было естественно для сторонника бывшего Главковерха, но позиция Алексеева не была постоянной. Она постепенно менялась под влиянием лиц, окружавших его. Например, могилевский губернатор А. И. Пильц, убежденный сторонник Николая Николаевича (младшего)28, неоднократно призывал его вмешаться в кампанию против Г. Распутина.

После одного из разговоров с начальником штаба Пильц сознался Шавельскому: «Сейчас я был у генерала Алексеева. Я требовал от него, требовал, грозя общественным судом, чтобы он решительно поговорил с Государем о Распутине, чтобы он открыл Государю глаза на этого мерзавца»29. Удивляет тот тон, с которым, по его собственным словам, Пильц позволил себе говорить с Алексеевым, при этом настрой губернатора встретил полное сочувствие у Шавельского, который, кстати, также участвовал в этой кампании и, судя по его же воспоминаниям, оперировал в ней в основном сплетнями. Но эти угрозы могут быть более понятными, если учесть, что их фоном были слухи о посещении и пребывании в Ставке Распутина, появившиеся уже в начале октября 1915 г.30 Протопресвитер внес весомую лепту в организацию общественного мнения. Для своего выступления он воспользовался подходящим случаем, удачно возникшим после отставки Поливанова.

Шавельский, по долгу службы неоднократно посещавший позиции, после своей поездки на фронт в марте 1916 г. вновь попытался уговорить Алексеева выступить против Распутина перед императором, объясняя это как раз опасностью положения на фронте: «Надо вам, Михаил Васильевич, говорить с Государем о Распутине, уж очень далеко зашли разговоры о нем. Дело как будто начинает пахнуть грозою»31. Алексеев согласился. Легко заметна логика изменения его позиции. Алексеев сначала занимается исключительно вопросами управления войсками, сосредотачивается на военных вопросах, пока его не убеждают выступить активнее в вопросах внутренней политики, впрочем, близость к Николаю Николаевичу (младшему) и «младотуркам» позволяет предположить, что он был в какой-то степени готов к этому изменению.

При этом интересно отметить, что в разговоре с императором Шавельский счел возможным сослаться на Алексеева как на высший авторитет32, хотя как раз этот генерал, практически не выезжавший из Ставки, получал информацию о Распутине, по свидетельству того же Шавельского, в основном из разговоров со своим окружением, теми же Шавельским, Пильцем и в меньшей степени с Воейковым. Трудно освободиться от ощущения хорошо организованной кампании.

Далее все было довольно естественно. Трудно сделать первый шаг, но, сделав его, логично продолжать движение. То же произошло и с Алексеевым. Если в начале года его необходимо было уговаривать, грозить «общественным судом», убеждать чуть ли не в существовании связей Распутина с агентами противника, то теперь необходимость в этом отпала. Сомнительно, что Алексеев верил во все, что говорили о Распутине, и уж во всяком случае он не верил в то, что тот является шпионом, но генерал по-прежнему участвовал в этой кампании, вызывая восхищение у антираспутинцев. Это постепенно подводило его к скрытому конфликту с императрицей. Еще в начале июля 1916 г. Александра Федоровна продолжает передавать генералу приветы в письмах мужу, говорит о том, что думает о Михаиле Васильевиче «с благодарным сердцем»33. Вскоре интонации императрицы изменились. В конце лета 1916 г. Алексеев начал терять контроль над собой: очевидно, начала сказываться приближающаяся болезнь.

По свидетельству Кондзеровского, до этого Михаил Васильевич никогда не говорил с ним об императоре (а ведь они были знакомы до войны и дружили семьями), но именно перед болезнью он изменил этой привычке: «Один только раз, придя к генералу Алексееву с докладом, я (Кондзеровский. – А. О.) застал его в страшно возбужденном состоянии, бегающим взад и вперед по его маленькому служебному кабинету. И тут он мне взволнованно сказал несколько слов о том, какое ужасное влияние имеет на Государя Императрица, как она этим портит Государю и как вредит всему.

По поводу чего именно так волновался М. В. Алексеев, я так и не узнал»34. Шавельский вспоминает: «В августе или сентябре 1916 г. генерал Алексеев однажды прямо сказал Государю:

– Удивляюсь, ваше величество, что вы можете находить в этом грязном мужике!

– Я нахожу в нем то, чего не могу найти ни в одном из наших священнослужителей.

На такой же вопрос, обращенный к царице, последняя ответила ему: “Вы его (Распутина) совершенно не понимаете”, – и отвернулась от Алексеева»35. По словам самого генерала, она пыталась уговорить его согласиться на приезд Распутина, на что тот ответил категорическим отказом. Алексеев заявил, что если «старец» все же приедет, то он немедленно оставит пост начальника штаба Главковерха36. Когда произошел этот разговор, точно сказать трудно, но явно имел место. Об этом же упоминают Ю. Н. Данилов и М. К. Лемке. После завтрака в высочайшем присутствии императрица предложила начальнику штаба Ставки сопровождать ее во время прогулки в саду и попыталась выяснить, что было причиной его сопротивления приезду Распутина в Могилев. Алексеев ответил, что, хотя сам он лично Распутина не знает и ничего не имеет против него, но он не может допустить «присутствия здесь человека, о котором армия и народ единодушно самого отрицательного мнения»37.

Конечно, вряд ли Данилов или Лемке дословно передают речь Алексеева, потому что в это время они оба отсутствовали в Ставке, однако подобный разговор, судя по всему, все же имел место, причем и Шавельский, и Данилов в своих воспоминаниях, и Лемке в своем дневнике – все они единодушно отмечают, что беседа закончилась очень сухо. 16 (29) августа, возвращаясь из Ставки в Царское Село, императрица посылает Николаю II телеграмму, в которой интересуется, принял ли Алексеев иконку от Распутина, и просит мужа: «Не бойся упоминать о Гр.[игории] при нем (при Алексееве. – А. О.)…»38Определенная напряженность уже появляется – императрица видела врага в каждом, кто относился к «Другу» негативно. Попытки Алексеева повлиять на императора не были секретом для офицеров Ставки, так или иначе о них вспоминают все мемуаристы, в частности А. Д. Бубнов: «Перед революцией многие общественные деятели, и Родзянко прежде всего, пытались обращаться к Алексееву, чтобы он повлиял на императора. В Ставке было известно, что Алексеев делал подобные попытки. Однако генерал Алексеев, переходя на незнакомую и чужую ему почву внутренней политики, не сумел найти достаточно убедительных аргументов и не защищал их с достаточной твердостью, чтобы добиться желательных результатов»39.

Интересно, что Бубнов в своих воспоминаниях подвергает критике Алексеева за «недостаточную твердость». Безусловно, каждая неудача заставляла Алексеева проявлять все большую твердость. Один из таких разговоров и состоялся во время визита Александры Федоровны. Можно не сомневаться, что после этого отношение императрицы к Алексееву ухудшилось, и последний, по словам Лемке, после этого разговора «…пришел к себе и был уверен, что скоро придется сдать должность другому»40. В Ставке, по мнению Вырубовой, недолюбливали императрицу, а великие князья и Алексеев старались избегать даже протокольных встреч с ней41. Так это было или нет, но она чувствовала себя в Ставке неуютно. Александру Федоровну вообще не любили военные, как русские, так и германские, при этом если первые за мнимую германофилию, то вторые, на мой взгляд, за так же мнимую англоманию42. Когда Алексеев начал уклоняться от посещений высочайших обедов в присутствии императрицы, этот его поступок был воспринят большинством его подчиненных с одобрением43. Однако далеко не у всех в штабе императрица вызывала антипатию, а Николай II в общении был весьма приятным человеком. Только один раз, по свидетельству Кондзеровского, императорская чета не обратила ни малейшего внимания на присутствующего человека, и это был Поливанов незадолго до своей отставки44.

В сентябре 1916 г. у Алексеева начались тяжелые приступы уремии. Октябрь прошел спокойно, но в начале ноября наступило резкое ухудшение. Когда Николай II вернулся в Могилев после очередной поездки и застал Алексеева уже больным, доклады вместо него делал Пустовойтенко, а Верховный главнокомандующий посещал своего начальника штаба почти каждый день45. 30 сентября (13 октября) 1916 г. отец Г Шавельский вернулся в Ставку из поездки в Кавказскую армию. Он отмечает: «Генерала Алексеева я застал страшно утомленным, осунувшимся, постаревшим. Раньше всегда внимательный к моим докладам, теперь он слушал меня вяло, апатично, почти безразлично, а потом вдруг прервал меня: “Знаете, отец Георгий, я хочу уйти со службы! Нет смысла служить: ничего нельзя сделать, ничем нельзя помочь делу. Ну что можно поделать с этим ребенком?! Пляшет над пропастью и. спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей: Распутин, Вырубова, Штюрмер, Раев, Питирим. На днях я говорил с ним, решительно все высказал ему”»46.

Император, по словам Алексеева, мягко отклонил обвинения в нечестности правительства. В описанной выше сцене чувствуется прорыв раздражительности уставшего больного человека, перегруженного тяжелой работой. Император опять продемонстрировал свою способность сдержанности, он уважал Алексеева и, очевидно, понимал его слова именно как следствие тяжелого состояния души и тела своего заместителя, тем более что последний так и не привел ни одного довода в доказательство своих обвинений. В Ставке ходили слухи, что во время одного из визитов императора к больному генералу в ноябре 1916 г. тот, лежа в постели, повторял в горячке: «Уберите Штюрмера!»47 Очевидно, Алексеев уже разделял общую позицию либералов по отношению к этому человеку. Уже 1 (14) ноября 1916 г. Николай II сообщил Генбери-Вилльямсу о том, что Алексеев нуждается в отпуске по болезни48.

Несмотря на то что Алексеев постепенно втягивался в «распутинскую» историю, его отношения с императором по-прежнему были прекрасными. Николай II обращался к генералу по имени и отчеству (нужно отметить, что все сотрудники Ставки обычно так называли наштаверха, когда речь заходила о нем)49, был к нему подчеркнуто внимателен. Разногласий между ними еще не было. На предупреждения жены об интригах Гучкова и Родзянко в отношении своего начальника штаба Николай II даже в начале октября 1916 г. отвечал: «Ал.[ексеев] никогда не говорил о Гучкове. Я только знаю, что он ненавидит Родзянко и насмехается над его уверенностью в том, что он знает все лучше других. Что его давно приводит в отчаяние, так это огромное число писем, которые он получает от офицеров, их семей, солдат и т. д., а также и анонимных, и во всех его просят обратить его внимание на тяжелое положение городов и сел по случаю дороговизны продовольствия и товаров»50.