Чтение онлайн

Дело было, разумеется, не в запоздалом сочувствии полякам: зарисовка Эмери служит яркой иллюстрацией того, какой остроты достигли в тот период англо-германские противоречия.

Возмущение палаты заявлением Чемберлена резко проявилось, когда слово взял лидер лейбористской оппозиции А. Гринвуд.

– Говорите вы от имени Англии! – крикнул ему Эмери через весь зал. Реплика была встречена бурными аплодисментами депутатов, в том числе членов консервативной палаты, возглавлявшейся самим премьер-министром.

«П.М. (премьер-министр. – Авт.) должен теперь знать, – отметил в тот день Г. Никольсон, присутствовавший на заседании, – что вся палата против него».

Перед закрытием заседания Чемберлен заверил палату, что не позже следующего утра правительство сделает определенное заявление. Некоторые депутаты решили не покидать здание, пока не будет объявлена война. Стало ясно, что парламент не потерпит дальнейших отсрочек.

Пока эти события развертывались на авансцене, английская дипломатия, используя методы, обычно описываемые в детективных романах, продолжала лихорадочно действовать за кулисами. 3 то самое время, когда Чемберлен выступал вечером в палате, содержание его речи было срочно сообщено Гендерсону. И уже через час – в 21.00 – текст оказался в руках у Далеруса, находившегося «на своем посту» в отеле «Эспланада». К письму была приколота визитная карточка Гендерсона с припиской: «Прилагаемый текст речи г-на Чемберлена, возможно, представит для Вас интерес, особенно если Вы доведете его до сведения соответствующих лиц. Н.Г. 2.10». Ошибка, сделанная Гендерсоном в дате, свидетельствует о том, с какой лихорадочной поспешностью он выполнял поручение Галифакса. Смысл демарша заключался в том, чтобы дать понять гитлеровцам, в каком трудном положении оказался Чемберлен и что от них ожидается встречный жест.

Около 22 часов Чемберлен позвонил Даладье и, рассказав о «раздражении» в парламенте и беспокойстве членов кабинета, высказал опасение: если Франция будет настаивать на 48-часовом сроке ультиматума начиная с полудня 3 сентября, то английское правительство не сможет «справиться с положением». Отвечая британскому премьеру, Даладье раскрыл причину упорной оттяжки французской дипломатией срока ультиматума: Чиано высказал мнение, что еще есть надежда получить согласие Гитлера на созыв конференции, если западные державы отложат свой демарш до полудня 3 сентября. Французское правительство согласилось с этой точкой зрения.

Полчаса спустя Галифакс позвонил Бонне и сообщил последнюю отсрочку, на которую согласно английское правительство, – вручить ультиматум в 8 часов утра 3 сентября с истечением его срока в 12 часов того же дня. Бонне настаивал на более позднем вручении, убеждая, что несколько часов «не меняют дела», но Галифакс ответил, что для правительства Великобритании это было «невозможным». В итоге решили, что союзники предъявят ультиматум в разное время, независимо друг от друга: Франция на несколько часов позже, чем Англия.

Когда британские министры отчаянно барахтались в грязи «умиротворения», любопытнейшая сцена происходила в соседнем с кабинетом премьера помещении. Участников было двое: Гораций Вильсон, «alter ego» [58] Чемберлена, по мнению ряда исследователей на Западе, являвшийся подлинным министром иностранных дел Англии в описываемое время, и доверенный агент Риббентропа, Ф. Гессе. Если верить мемуарам последнего и некоторым другим материалам, речь шла о тайном демарше гитлеровской дипломатии с целью предотвратить или задержать вступление Англии в войну.

Днем 2 сентября Гессе, когда излагал свою оценку обстановки в Лондоне, сказал Хевелю (одному из ближайших сотрудников рейхсминистра иностранных дел), что предотвратить выступление Англии можно только при условии вывода войск из Польши и возмещения ей ущерба. Около 8 часов вечера Хевель вызвал его по телефону из Берлина. Однако сразу же вклинился чей-то голос.

– Вы меня узнаете? Не называйте моего имени! – это говорил Риббентроп. – Немедленно направляйтесь к лицу, с которым вы связаны (имелся в виду Г. Вильсон), и сообщите следующее: фюрер готов вывести войска из Польши и предложить компенсацию убытков при условии, что мы получим Данциг и магистраль через коридор, а Англия согласна быть посредником. Вы уполномочены фюрером передать это предложение британскому кабинету и немедленно начать переговоры.

Гессе не верит своим ушам и просит Риббентропа повторить. Тот вновь объясняет поручение, добавив:

– Чтобы не было недоразумений, подчеркните, что вы действуете по специальному указанию Гитлера и что это не моя личная инициатива.

Гессе появился на Даунинг-стрит, 10, как раз в тот момент, когда Чемберлен положил телефонную трубку после разговора с Даладье. Предложение Гитлера договориться за счет «списания» Польши живо заинтересовало Вильсона. Но он не рисковал сообщить о нем премьеру, объяснив, что обстановка с момента их предыдущей встречи резко изменилась. Гессе настаивает:

– Это последний шанс предотвратить войну!

– Хорошо, – произнес Вильсон. – Повторите мне еще раз. Я, может быть, смогу передать его…

В это время раздался стук в дверь: служитель передал Вильсону записку. Тот внимательно прочел ее дважды и затем сжег в пламени свечи.

– Я не могу передать вашего предложения кабинету министров, – сказал Вильсон. Ему стало известно, что Чемберлен вынужден был принять решение предъявить ультиматум независимо от Франции.

До самого последнего момента капитулянты делали все, что было на руку Гитлеру. Англия и Франция, однако, на этой политике сильно обожгли себе руки.

В ту ночь над Лондоном бушевала гроза. Гремели раскаты громы и сверкали молнии. Многие министры уже разошлись по домам, и их пришлось поднять с постели для участия в экстренном заседании кабинета. В темноте, под проливным дождем они добирались на Даунинг-стрит, 10.

– Приходится признать остроту обстановки в палате, – отметил Чемберлен, открывая заседание в 23.30. Он изложил результаты переговоров с французами и спросил, какой срок установить для ультиматума.

Хор-Белиша предложил вручить ультиматум в два часа ночи и установить срок до 6 часов утра 3 сентября. Но с тактикой проволочек и затяжек еще не было покончено. Капитулянты знали, что с каждым часом гитлеровские танки приближались к Варшаве, и поэтому, чем позже состоится объявление войны, тем «бесполезнее» будет предпринимать что-либо для оказания помощи Польше. Решили вручить ультиматум в 9 часов утра с истечением срока в 11 часов 3 сентября. Это был последний возможный для кабинета срок, поскольку на 11 часов назначено заседание палаты и премьеру предстояло сообщить о принятом решении. В результате германо-фашистские армии получили еще целую ночь и утро для развертывания агрессии в Польше, не опасаясь за тылы на западе.

– Мне, возможно, придется этой ночью направить вам указание сделать немедленно заявление германскому правительству, – телеграфировал Галифакс Гендерсону в 23.50. – Будьте готовы действовать. Вам следует предупредить министра иностранных дел, что с минуты на минуту вы можете обратиться с просьбой принять вас.

«Запросите о приеме в 9.00 в воскресенье», – говорилось в следующей телеграмме, отправленной в 0 часов 25 минут.

В 5 часов утра Гендерсону был передан текст ноты, которую он должен через четыре часа вручить Риббентропу.