Чтение онлайн

23 июня Галифакс вызвал к себе Майского, чтобы высказать ему неудовлетворенность бесплодными переговорами и «абсолютной негибкостью» Молотова. По словам Майского, Галифакс обвинил советское правительство в использовании «германских методов» — едва назвав цену тут же требовать стопроцентной оплаты. Это затрудняло заключение соглашения.

«Хотите вы договора или не хотите?» — спрашивал Галифакс. «Я с изумлением посмотрел на Галифакса, — писал Майский, — и ответил, что не считаю возможным даже обсуждать такой вопрос». Согласно отчету Галифакса об этой встрече, Майский заявил, что со стороны советского правительства с самого начала было ошибкой настаивать на своем «абсолютном минимуме». Ему следовало требовать вначале как можно больше, с тем чтобы иметь возможность пойти на последующие уступки. Майский не видел проблем с гарантиями балтийским государствам и приводил в качестве аналогии американскую доктрину Монро. Почему бы «трем великим европейским державам» не сделать чего-либо подобного в отношении балтийских стран? И посол опять намекнул, что Галифакс сам мог бы направиться в Москву и развязать там узкие места, но министр предпочел не обратить внимания на это предложение. Майский отмечал, что Галифакс во время встречи был «раздражен и недоволен». Галифакс же пришел к выводу, что их «беседа проходила во вполне дружественном духе», хотя не обошлось без «изрядного количества взаимных ударов». 66 В таких отчетах довольно часто содержатся несовпадения и по существу и в деталях, неоднозначная оценка самой атмосферы встреч; а ведь именно эти записи служили основанием для принятия важных политических решений. Так что историкам следует пользоваться ими с большой осторожностью, в особенности, когда в распоряжении имеется отчет только одной из сторон.

Британское правительство в конце концов было просто вынуждено принимать твердые решения. Ведь вопрос Галифакса — «Хотите вы в конце концов договора или нет?» — можно было также адресовать и британскому правительству, в особенности его премьер-министру. 26 июня этот вопрос был поставлен главным на заседании комитета по внешней политике. Галифакс, став на этот раз реалистом, выступил даже против Чемберлена, который все еще колебался, не желая уступать советской позиции. «Русские полны самых мрачных подозрений, — сказал Галифакс, — и боятся, что наша истинная цель — заманить их этими договоренностями в ловушку, а потом покинуть в трудный момент. Они страдают от острого комплекса неполноценности, и считают, что еще со времен Большой Войны западные державы относятся к России надменно и презрительно». Это была довольно точная оценка, правда, звучали в ней и нотки поучений Майского. Для доказательства этого читателю нужно лишь припомнить реакцию Кадогана и Сарджента на предполагаемый визит Литвинова в Лондон и на его апрельские предложения о трехстороннем альянсе. Чемберлен все равно не был убежден и продолжал обвинять Молотова в «базарном торгашестве», но ведь это скорее сами британцы предлагали негодный товар, а Литвинов просто твердо отказывался от него. К концу заседания взгляды Чемберлена поддерживало меньшинство присутствующих и ему пришлось согласиться с требованием Молотова о гарантиях балтийским странам. Однако ему удалось настоять, чтобы в список включили Голландию и Швейцарию. Вот это уж было на самом деле «торгашество». Один из министров отметил, что «важность заключения договора с Россией была гораздо больше, чем риск вызвать раздражение этих малых государств». 67 В этом конечно была своя логика — логика силы, логика великих держав, и у нее были сторонники во всех трех правительствах — Майский, Суриц, Ванситтарт, Коллье, Мандель, Леже, Наджиар, да и другие.

Когда советскому руководству казалось, что до их британских и французских коллег что-то не доходит, оно просто публиковало коммюнике ТАСС — официально заверенную статью в прессе, выражающую точку зрения правительства. Примерно так же поступил и Андрей Жданов, коммунистический босс Ленинграда, опубликовав в газете «Правда» от 29 июня свои заметки с сожалениями по поводу бесконечно затягивавшихся переговоров. Он писал, что переговоры продолжаются с 15 апреля — то есть уже 75 дней. Из них советскому правительству понадобилось только шестнадцать, чтобы ответить на все предложения англичан. Остальное время — пятьдесят девять дней, пропало впустую, они «ушли на задержку и проволочки со стороны англичан и французов». Когда британцы хотели заключить пакт или предоставить кому-либо гарантии, они находили способы действовать быстро. Так почему же столько проволочек с переговорами в Москве? Это наводит на размышления о нежелании англо-французов вести эти переговоры вообще и о других скрытых мотивах. Британское и французское правительства не хотят заключать договор, основанный на взаимной ответственности и равных обязательствах; они хотят соглашения, «в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств». Англичане и французы хотят вести только разговоры о соглашении, а сами готовят почву, чтобы обвинить Советский Союз в срыве переговоров и оправдать новую сделку с агрессорами. «Ближайшие дни, — заключал Жданов, — должны показать, так это или не так». 68

Это послание было услышано в Париже и Лондоне. В начале июля британское правительство пошло на уступки по многим болезненным пунктам: согласилось не увязывать суть соглашения с документами Лиги, пошло на изъятие пункта о возможности сепаратного мира, согласилось на гарантии балтийским странам поименно. И все же соглашение не было достигнуто. 1 и 3 июля Наджиар и Сидс встречались с Молотовым. Молотов согласился на секретный протокол, где перечислялись бы страны, которым предоставляются гарантии, но наотрез отказался от включения туда Голландии, Швейцарии и Люксембурга. Ему также не было ясно, как следует относиться по договору к «косвенной агрессии». Нерешенным остался и вопрос о военном соглашении и его увязке с политическими договоренностями. Беспокойство Молотова о непрямой агрессии, примером которой стал захват Чехословакии, не было сюрпризом — он неоднократно поднимал этот вопрос и раньше; правда, термин «косвенная агрессия» впервые использовал Чемберлен в начале апреля в своем выступлении в палате общин. Сама же концепция, хоть и не в тех терминах, также прозвучала и в англо-польском протоколе, принятом по результатам визита Бека в Лондон в апреле (подробно и четко она была разработана в англо-польском оборонительном пакте, подписанном 25 августа 1939 года). 69 То же самое можно сказать и о советской настойчивости относительно увязки политического и военного соглашений. И гарантии Голландии, Швейцарии и Люксембургу тоже были не новой проблемой — хотя Чемберлен и выдвигал их в качестве дополнительного британского требования. В начале мая Литвинов же рекомендовал советскому правительству принять гарантии для Голландии, Бельгии и Швейцарии в обмен на гарантии для балтийских стран. Но сейчас Молотов возражал против этого на чисто легитимных основаниях: дополнительных гарантий не одобрял Верховный Совет. Однако большинство читателей прекрасно знает, что такие решения принимал никакой не Верховный Совет, а сам Сталин. Кроме того, Молотов поставил условием предоставления этих дополнительных гарантий заключение договоров о взаимопомощи с Польшей и Турцией. 70 И если настойчивость Молотова в вопросе о включении определения непрямой агрессии в договор можно отнести к стремлению исправить прежде допущенную оплошность, то отказ в предоставлении гарантий западно-европейским странам был либо капризом, либо намеренным шагом, чтобы осложнить процесс. И если советско-турецкое соглашение представлялось вполне реальной возможностью, то советско-польский пакт о взаимопомощи был абсолютно из области фантастики.

Новое увязание переговоров в болоте нисколько не обеспокоило Чемберлена. В начале июля он писал Хильде:

«Пережил еще одну довольно хлопотливую и неудачную неделю... русские продолжают возводить свежие препятствия и даже Галифакс начинает терять с ними терпение, в то время как я все больше подозреваю их в нежелании договариваться. На прошлой неделе имел двухчасовую беседу с Ситрином, Моррисоном и Дальтоном [лейбористские и профсоюзные лидеры], в которой, полагаю, наконец, сумел убедить их, что мы делаем все возможное для достижения этого соглашения. Дело отнюдь не облегчают и постоянные заявления в британской и французской прессе, что мы уже практически достигли соглашения, хотя на самом деле переговорам еще и конца не видно. Мои коллеги тоже полны нетерпения и так нервничают по поводу последствий, которые может вызвать срыв этих переговоров, что это меня просто утомляет; по сам я настроен настолько скептически относительно ценности русской помощи, что абсолютно не считаю, что наше положение сильно ухудшится, если нам придется обойтись без них. В любом случае, нашего нынешнего курса придерживаться скоро будет уже нельзя». 71

В том же начале июля, Сарджент признался Корбену, что британские гарантии Польше и Румынии были ошибкой. Советы получили таким образом определенную степень защищенности и теперь могли настаивать на своем. Что они и делали: Молотов твердо стоял своем, не отходя от требований, которые были выдвинуты Литвиновым в апреле. Французы и британцы просто обречены были договариваться, иначе все их гарантии не стоили бы ни гроша. Правда, это осознание пришло к Сардженту «немного поздновато», отмечал Наджиар; «чтобы исправить эту ошибку, теперь придется заплатить русскую цену». 72

Западно-европейские гарантии, «косвенная» агрессия и ее дефиниции, увязка военного и политического соглашений оставались камнями преткновения. Перспектива военных переговоров очень мало привлекала англичан, Галифакс и другие министры вообще сомневались, что в этой области можно прийти к соглашению. Галифакс полагал, что с этим вопросом нужно тянуть как можно дольше. Как он пояснял на июльском заседании комитета по внешней политике, военные переговоры в конечном счете вовсе не так важны, они просто будут препятствовать Советскому Союзу «перейти в германский лагерь». Это был старый французский аргумент, оправдывавший еще франко-советский пакт. Направлен он был только на то, чтобы лишить Молотова возможности иметь еще один клочок бумаги, увязывавший политические и военные соглашения. По вопросу о непрямой агрессии, или скорее о ее дефинициях, Галифакс был непреклонен: «...поощряя Россию в вопросе вмешательства в дела других стран, мы можем нанести не поддающийся исчислению ущерб своим интересам, как дома, так и по всему миру». Британцы боялись вручить таким образом Советскому Союзу лицензию на право угрожать независимости балтийских стран и вообще на распространение коммунизма. А советское руководство опасалось германской агрессии в балтийские страны, с их согласия или без него. Сами прибалты взирали на все это с тревогой. Они предпочли бы год нацистской оккупации одному дню советской — и это тоже очень беспокоило советское правительство. 73 Послы государств Прибалтики делали регулярные запросы в Форин офис; британские послы в этих странах сообщали о растущей озабоченности и враждебности Советам. В начале июня Эстония и Латвия подписали пакт о ненападении с Германией и германские военные специалисты занялись инспекцией их приграничных оборонительных сооружений.

Францию, с ее стороны, гораздо меньше заботили прибалтийские страны, она была больше занята увязкой политических и военных соглашений. И там где Галифакс готов был настаивать на простом трехстороннем альянсе против прямой агрессии, Бонне возражал, так как военные переговоры могли сорваться и это привело бы к провалу политического соглашения. 74 Французское правительство по-прежнему хотело заключить договор как можно скорее и с этой целью выражало большую готовность идти на уступки. Но, посылая одной рукой в Лондон исполненные пафоса депеши о необходимости и важности немедленного заключения соглашения, другой рукой Бонне тут же телеграфировал, что во всем полагается на англичан. 75

В Москве Наджиар, наблюдая все это, приходил в состояние все большей тревоги, смешанной с раздражением. Он и Сидс постоянно сетовали на просачивание в прессу информации, разглашающей важные детали переговоров. Причем источники этих утечек не так уж сложно было установить. В начале июля Бонне наконец пожаловался Форин офису, что большинство утечек информации исходит из Лондона. 76 Наджиар сообщал, что советское правительство очень подозрительно относилось к публичным заявлениям Чемберлена и других официальных лиц о готовности Британии выступить умиротворительницей Германии. 7 июля Бонне вызвал к себе Сурица, чтобы рассеять советские сомнения относительно честности англо-французов. По словам Бонне, именно в этом был «корень всех затруднений». Он и Даладье делают все возможное, чтобы «оказать давление» на англичан и получить их согласие «сначала на трехстороннее соглашение, а потом и на гарантии прибалтийским странам». 77 Можно лишь гадать о реакции, какую заявления Бонне вызвали бы в Лондоне, или во французском посольстве в Москве. Но он, похоже, стремился запустить эту информацию в более широкое обращение; некий французский журналист в Берлине передал несколько модифицированную ее версию советскому пресс-атташе. 78 А в Москве Наджиар проявлял все больше нетерпение. Он просил даже полномочий самому заключить соглашение; а если оно не понравится кабинету, на Кэ д`Орсе могут дезавуировать его. Бонне справился в Форин офисе, но британцы сказали «нет», и Бонне не стал настаивать. 79

Наджиара меньше заботили проблемы балтийских стран, чем вопрос о Польше и Румынии. В июле он неоднократно напоминал Парижу, что кооперация с ними была жизненно важна для успеха англо-франко-советского альянса. Наджиар, вместе с французским военным атташе Палассом, не раз поднимали вопрос и о правах прохода Красной армии через территорию Польши. Если бы правительство Польши не согласилось на этот проход, невозможно было создать эффективный Восточный фронт. Да и Польша с Румынией не смогли бы выстоять без советской поддержки. А если бы Восточный фронт был смят, Германия и Италия могли бы направить все свои силы на запад. И это не был даже вопрос безопасности Польши или Румынии, это был скорее вопрос французской безопасности, не говоря уже о Советском Союзе. Советское руководство понимало это слишком хорошо и не собиралось выступать против Германии без «точных и конкретных военных гарантий», о чем предупреждал Кулондр еще в октябре 1938 года, после Мюнхена. Новые англо-французские предложения были изначально связаны с риском вызвать новые советские контрпредложения. Если бы соглашение не было достигнуто, Советский Союз мог бы остаться в стороне или договориться с Германией о расчленении Польши и прибалтийских стран. Настало время, говорил Наджиар, признать, что отношения между государствами определялись теперь соотношением сил. Поэтому требовался именно «классический» военный альянс, на четко оговоренных условиях. И не стоило тратить усилий, чтобы заручиться сотрудничеством Польши и Румынии, потому что нельзя было терять времени — требовалось заключать договор с Советами на их условиях, оставив в стороне англо-французские оговорки. К несчастью, отмечал позднее Наджиар, «мы ничего не сделали в этом отношении, разве что в самую последнюю минуту». Эта серия телеграмм французского посла — разящий приговор англо-французской политике. 80

По словам Наджиара, французское и британское правительства оказались не готовы принять необходимое. Бонне хотел политического, а вовсе не военного соглашения, которое предусматривало бы участие Польши. Польша не хотела входить в такое соглашение, отмечал Наджиар, а англо-французы не слишком настаивали. «Мы хотим хорошо выглядеть, — прямо писал Наджиар, — а русские хотят вполне конкретного соглашения, в которое вошли бы Польша и Румыния». 81 Советское правительство, наученное горьким опытом, не желало ничего, кроме военного альянса, скрепленного твердым договором.